— Полковник генерального штаба царской армии Борис Шапошников кончил свою жизнь в ранге маршала Красной Армии, сэр, ближайший сотрудник Сталина. Смыкание русской идеи с коммунизмом — далеко не изученная тема; мы не вправе руководствоваться в нашей государственной деятельности эмоциями непризнанных русских гениев, которые они столь ядовито излагают в своих безответственных радиокомментариях, вещающих на Россию из Мюнхена.
— Это довод. Простите, что перебил вас...
— Я противник монологов, — улыбнулся Бринингз; глаза из льдистых сделались густо-синими, морщины на лбу разошлись, и желтоватая, нездоровая бледность сменилась чуть заметным румянцем на скулах. — Диалог предполагает два мнения, он демократичен, а я, как старый консерватор, превыше всего ценю демократию, сэр. Позволите продолжить?
— Пожалуйста, пожалуйста! Еще чаю?
— Да, благодарю. Он восхитителен. Итак, князь... Я внимательно посмотрел все то, что мы смогли собрать на него. Он состоялся без помощи каких бы то ни было сил извне. Причем, любопытно, не занимался спекуляцией, не имел покровителей со средствами, не получал наследства. Это меня насторожило. Я опросил всех наших ветеранов — тех, кто еще жив... Кого мы парашютировали на связь с маки. Князь, его кличка у партизан была Эйнштейн, отличался склонностью к холодному, скрупулезному анализу... Перед началом операции командование маки закрывало его в блиндаже, и он просчитывал все возможные варианты успеха и провала, замечая самые, казалось бы, незначительные мелочи... Кстати, поначалу кличку свою он не любил, потому что до войны, как и вся эмиграция первой волны, евреев не жаловал. Только после того, как воочию увидел, что гитлеровцы делают с евреями, как они обращаются с русскими пленными, сколь зверски пытают французских партизан, стал сам называть себя Эйнштейном. Если бы все немцы при Гитлере имели возможность увидеть концлагеря, я не знаю, что могло бы произойти...
— Если мы с вами стоим на позиции диалога, то я позволю себе не согласиться: они видели гитлеровские лагеря.
— Несогласие собеседника лишь подстегивает к тому, чтобы быть еще более доказательным в посылах, — улыбнулся Бринингз, — Словом, Ростопчин нажил состояние потому лишь, что обладает удивительно аналитичным умом. Никакой поддержки извне, тем более с площади Дзержинского. После войны он поставил на почтовые марки... Да, да, у него было множество друзей-художников, все они помогали маки; он предложил издателям серию марок, посвященную истории второй мировой войны. В дело вошли люди лорда Бивербрука, этим объясняется то, что марки разошлись ураганным тиражом. После этого князь купил землю в Австрии; тогда, вскоре после войны, это было нетрудно, доллар открывал все двери; причем, верно рассчитав, он купил те земли, где стояли разрушенные во время войны отели для горнолыжников; нулевой цикл и коммуникации были в сохранности; затем задешево приобрел значительный пай в фирме канатных дорог во французских Альпах. А потом все покатилось: он продал половину земель в Австрии американцам, на полученные деньги отремонтировал два отеля, прибыль вложил в туристский бизнес Кении; построил пару фабрик, дела у него идут успешно.
— Когда и с чего началась его деятельность по возвращению русским их сокровищ культуры?
