— Первые симптомы интереса начались после того, как Москва запустила спутник. Да, да, именно так: спустя двенадцать лет после окончания страшной войны та страна, где он родился, первой вышла в космос. Я могу понять его гордость, сэр. Пятьдесят седьмой год, сорок лет после большевистского переворота, до которого мы, Германия и Франция были суперсилами Европы, а Россия на задворках, царство тьмы и лени... А в пятьдесят седьмом вышла на первое место на нашем проазиатском континенте. Увы, это истина, которую многие не хотят брать в расчет. Теперь по поводу мистера Степанова. Я попросил подобрать мне на него все, что можно. И выяснилось: его читают в России довольно широко, и, хотя он, к сожалению, пишет по кремлевским рецептам, слово этого человека значимо в их стране... Когда наши младшие братья за океаном называют мистера Степанова агентом КГБ, я спрашиваю себя: неужели разведка — такая легкая работа, что ею можно заниматься вполсилы, оставляя главный заряд энергии на литературу? Я с большим уважением отношусь к профессии, сэр. Наш с вами друг военной поры Иен Флеминг начал писать веселого Джеймса Бонда после того, как ушел в отставку из «Интеллидженс сервис»; то же Грэм Грин. А Ле Карре? Великий Моэм говорил, что литература самопожирающа, она требует на свой алтарь всего человека, без остатка... И вот, представьте, мы начинаем помогать в комбинации против этого русского... Кому это принесет пользу? Нам? Не уверен. Наоборот. Мы дадим повод, искомый повод русским начать ту пропагандистскую камланию, в которой ныне они так заинтересованы... В начале нашей беседы я не зря вспомнил сэра Сомерсета Моэма и его роман, где удивительно раскрыт провидческий дар литератора. Если русские все же считают Степанова каким-никаким писателем, красный может сочинить то, что будет совершенно невыгодно делу свободы, которому мы служим, не правда ли? Конечно, мы поставим наблюдение за мистером Степановым. Я вынуждаю себя полагать, что визит его может быть двузначным. Если мы получим факты, тогда ударим! Ударим крепко. Если же он действительно намерен заниматься здесь своими картинами — пусть; не стоит ему мешать, наоборот, он обязан убедиться в нашей непредвзятости; терпимость ко всем идеологиям, право каждого делать то, что он хочет...
— Не преступая при этом грань закона, полковник, — улыбнулся сэр Бромсли. — Я снова обязан согласиться с вами, и, поверьте, мне это доставляет радость. Что вы можете сказать по поводу немца из Бремена?
— С ним очень хватко работала гамбургская резидентура младших братьев. Видимо, они готовят его к скандалу. Да и не только его одного, мне кажется. Замышляют свою операцию как некую мелодраму, заламывание рук, сведение денежных счетов... Посмотрим. Я не очень-то убежден, что у них получится. Итак, господин доктор Золле... Занятно, немцы умудряются умещать в одно значение два титула — «господин профессор доктор Золле». Этот человек ясен мне совершенно. Когда ответ на мучающий его вопрос ищет математик или физик и находит его, он — в зависимости от уровня одаренности — успокаивается на определенное время, потом в его мозгу возникает новый вопрос, но он уже успел отдохнуть: Эйнштейн музицировал, Жолио-Кюри играл в шахматы, а интересовавший нас русский академик Тамм занимался альпинизмом. Коллекционер, пытающийся найти все, что было уничтожено, похищено, увезено в дня страшной войны, сталкивается с таким количеством загадок, с таким обилием материалов, что одному ему с этим никак не справиться...
Либо он должен иметь аппарат помощников, развернуть это дело в предприятие, либо он кончит трагедией, захлебнется в документах, сойдет с ума. Это подобно Алхимии — еще один опыт, и золото наконец будет получено. Господин профессор доктор Золле человек безупречной репутации... Но он глубоко несчастен... Из такого конгломерата разностей — аристократ, красный литератор и одержимый исследователь — не построишь сеть, это фантазии молодых людей из-за океана, сэр.
— Я вполне удовлетворен вашим объяснением, полковник, благодарю вас. Что же, по-вашему, мы ответим младшим братьям?
— Мы ответим им, что нам доставило большое удовольствие ознакомиться с материалами, которые они нам любезно предоставили. Однако мы не считаем их до конца аргументированными. Если бы они внесли свое предложение по поводу того, как можно войти в дела князя, каким образом подвести нужных людей к Золле, чтобы его информация, прежде чем уйти к красным, прошла нашу обработку, если бы сформулировали возможность нейтрализации мистера Степанова, придумали бы, как можно поссорить его с властями — чем меньше писателей вместе с Советами, тем нам выгоднее, — тогда мы готовы сотрудничать, соотнося наши действия с курсом кабинета ее величества.
— Я был бы весьма признателен вам, полковник, если бы вы нашли время составить телеграмму именно в том смысле, какой только что был столь блистательно вами сформулирован... А я попрошу консульскую службу дать визу мистеру Степанову, поскольку, как я понял, вы готовы взять на себя ответственность. Еще чаю?
