— Я опешил, — продолжал между тем Лифарь. — Такой прекрасный язык, такой ленинградский, то есть петербургский... «Вы русский?» — «Нет, немец, но служил в лейб-гвардии его императорского величества! Я знаю все ваши балеты, обожаю французскую культуру, купил виллу под Парижем!» Ушам не верю! «Мы пришлем вам в театр из рейха молодого ляйтера, он возьмет на себя бремя хозяйственных забот, чтобы вы целиком отдались искусству!» — «Так, значит, все-таки вы берете театр? Кто же, вы идя я?» — «Нет, нет, вы! Не хотите ляйтера, не дадим. Обращайтесь по всем вопросам, к вашим услугам!» Я поклонился в к двери, а он меня останавливает: «Сергей Михайлович, у вас будет секретная миссия... и вы должны ее принять!» — «В чем же она заключается?» — «Вы должны сегодня остаться ночевать в Опера». — «Почему?» — «Потому что сегодня в Компьене подписывают мир. А после этого Хитлер пожелал быть в Опера». И при слове «Хитлер» вскидывает руку. «Отвечаете за все вы, вопрос жизни и смерти». Я бегом к министру народного просвещения, тот выслушал. «Все на вашей ответственности, вы приняли полномочия, только, молю, никому ни слова!» «Но я решил дезертировать — первый раз в жизни... Зашел в Опера, дал пожарнику на красненькое. «Оставляю тебя на ночь». Хочу, кстати, обо всем этом написать в моих «Мемуар д’Икар»15... С первым метро лечу в Опера, а мой пожарник рассказывает рабочим сцены, как ночью в зал ворвались немцы, много немцев, среди них был один с усиками, очень хорошо знал про Опера, рассказывал остальным бошам, где и что, словно экскурсовод. «Я решил, что это немецкий певец, — продолжает мой пожарник. — Когда он спросил, где президентская ложа, я ответил, а черт ее знает, их столько у нас, этих самых президентов. Певец с усиками рассмеялся и похлопал меня по плечу, а я его. Когда все они уходили, певец велел дать мне денег за экскурсию, но я отказался. От бошей не берем». Рабочие стали его бранить — деньги не пахнут, — а я спросил, как звали того певца. «Рулер или фулер». — «А он был в военной форме?» — «Да». — «С маленькими усиками?» — «С усиками. Как у Шарля Чаплина». — «Так это ты Хитлера по плечу хлопал!» Пожарник — бах, и в обморок! Увезли беднягу в больницу, и он там умер от шока... Представляете?! Не от нули, но от одного имени Хитлера! Да... Я бегу в телефон, звоню в префектуру: алло, знаете новость, в Опера был Хитлер! Звоню всем друзьям и знакомым: «Хитлер в Париже!» Я ж таким образом хотел сообщить в Лондон, что он здесь, пусть действуют! А через три дня французское радио передает из Лондона: «Серж Лифарь принял в Опера Хитлера! За это он приговаривается к смерти!» У меня волос дыбом! Но и немцы это радио слушали, и они были убеждены, что я принимал Хитлера, и поэтому не я им кланялся, а они мне. Когда пришли союзники, во всех газетах статьи: «Лифарь с немецкими миллиардами удрал в Аргентину!» Я к генералу Леклерку; тот: «Держись, мы тебя не дадим в обиду!» А в театре суд: «Он друг Хитлера — к расстрелу! Он танцевал для немцев!» А судья: «Вы уверены, что он танцевал для немцев?» — «Конечно». — «Наверно, вы пользуетесь слухами... Сами-то что делали в то время?» — «Как что? Ставил Лифарю декорации!» — «Погодите, но получается, что вы тоже работали на Хитлера, если ставили Лифарю декорации?» Я вернулся в театр только через два года... А спустя тридцать девять лет Миттеран наградил меня Почетным легионом...
— Вы рассказали новеллу, — заметил Ростопчин. — Сценарий фильма.
— Мое умение рассказывать сюжетно первым отметил Шаляпин, — улыбнулся Лифарь. — На моей пушкинской выставке он предложил: «Сережа, давай откроем драматическую студию, а?!» Но ведь он был великий артист, и, как все великие, хотел, чтобы лишь его постоянно славили... Он ведь отчего заболел? Знаете?
— Нет.
