Романтики, которыми он занимался, не были текстоцентричными и не видели в художественном произведении цели своих усилий. Эту мысль, крайне важную, Алексей Георгиевич усвоил в самом начале своей научной деятельности, еще студентом, когда познакомился с программной статьей В. М. Жирмунского «О поэзии классической и романтической» (1920)[668]. Литература для ранних романтиков была некой ступенью, средством самопознания, поэтому ее изучение требовало от литературоведа не только вычленения текстовых структур или описания приемов, но также анализа философских и эстетических воззрений, что, в свою очередь, влекло за собой изучение биографии, исторического и интеллектуального контекста, философских традиций. Идеальными в этом смысле для Алексея Георгиевича были работы В. Дильтея, О. Вальцеля, раннего В. М. Жирмунского. В них он видел те перспективы, которыми не воспользовалась отечественная филология. Еще студентом старших курсов он отстаивал философски ориентированное литературоведение, необходимый синтез философии и филологии, эстетики и поэтики. Форму он видел значимой и всегда воспринимал ее не как самодостаточную область, не как набор приемов, а как проявление эстетических установок, которые она, в свою очередь, корректирует. Анализ этого взаимодействия открывал не только стоящую за эстетическими установками философскую систему, но, что более важно, сферу внутреннего опыта или «чувство жизни». Дипломная работа Алексея Аствацатурова и его первая публикация[669] были высоко оценены учителями и в полной мере отражали эти поиски.
Однако выбранный путь не обещал быть простым в контексте ситуации, складывавшейся в науке и обществе. Он таил в себе опасность научной изоляции, отсутствие филологических единомышленников и, наконец, опасность элементарного идеологического запрета. Отец осознавал те проблемы, с которыми он мог столкнуться, и они ставили его, недавнего выпускника ЛГУ, в замешательство. Но выход был найден очень скоро.
В 1972 году отец познакомился с профессором философского факультета ЛГУ Моисеем Самойловичем Каганом. Глубокий ученый, эрудит, блестящий лектор и полемист[670], М. С. Каган был настоящей легендой Ленинградского университета. Он обладал невероятной харизмой, поразительным обаянием, остроумием, которое привлекало к нему многих молодых людей. Каган умел быть учителем, умел различить талант, умел вести диалог с учениками, умел деликатно направлять в нужное русло их собственные научные интересы, помогал решать серьезные задачи и, что самое существенное, помогал их ставить[671]. К тому моменту, как Алексей Аствацатуров впервые появился на семинаре Кагана, тот уже воспитал не одно поколение молодых ученых и фактически создал собственную школу. Он сам много работал, выпускал статьи, монографии, которые переводились на иностранные языки и становились предметом оживленных дискуссий как в СССР, так и за рубежом[672]. Каган умел быть современным, актуальным и при этом умел обходить идеологические запреты.
Однако далеко не все в его как будто бы блестящей карьере советского профессора складывалось благополучно. У него были враги, недоброжелатели, завистники. Ретрограды, бывшие сталинисты и просто околонаучные проходимцы обвиняли его и его учеников в формализме, субъективизме, антиреализме, антимарксизме[673]. Отец очень скоро стал свидетелем травли, которой подвергли его учителя в связи с выходом книги «Морфология искусства» (1972)[674].
Едва познакомившись с Алексеем Аствацатуровым, Каган сразу же разглядел в нем потенциал сильного исследователя, помог определить направление будущих научных поисков (эстетика Шиллера и Канта) и неожиданно для молодого ученого привлек его к работе над серьезным коллективным проектом «Лекции по истории эстетики», в котором отец принял самое активное участие[675].
Знакомство и общение с Каганом стало переломным моментом в жизни отца. Он обрел не просто учителя, не просто наставника и старшего товарища, но единомышленника, который решал практически те же самые проблемы, что и он сам. Интересы ученика и учителя поразительным образом совпадали. Поиски Кагана, который в первую очередь выступал как философ, были неразрывно связаны с филологией – в свое время он получил блестящее филологическое образование[676]. Каган искал связь между различными областями гуманитарного знания и, разрабатывая культурно-историческую концепцию и системный подход, приучал себя и своих учеников к междисциплинарным исследованиям. Молодой ученый привлек его своим энтузиазмом, образованием, интересом к разным областям гуманитарного знания и тем, что был готов работать на стыке этих областей.