Подобный поиск для ученых-гуманитариев того времени был чрезвычайно актуален. Тот метод, который декларировался литературоведами-чиновниками как единственно верный (историко-литературный), якобы основанный на принципах марксизма-ленинизма, устраивал далеко не всех, особенно представителей молодого поколения 1960-х годов. Будучи человеком образованным и ориентированным в немецкой классической мысли, отец, как и многие его товарищи, прекрасно понимал, что принципы современной ему филологической науки ничего общего с марксизмом не имеют. Более того, адепты подлинно живого марксизма, такие как Д. Лукач и Эрнст Блох, подвергались в советской прессе резкой критике, и фактически от марксизма оставались лишь цитаты из классиков, дежурно открывавшие едва ли не каждое гуманитарное исследование. Академической науке о литературе, несколько забуксовавшей в старых методологических приемах, нужны были новые пути, новые подходы, более четкие, более строгие, способные обнаружить новые, неожиданные стороны в художественных текстах. Однако советская наука очень собой гордилась и обновляться не стремилась. Более того, все методологически новое нередко воспринималось как чуждое, вредное, мелкобуржуазное, реакционное и идеологически подрывное. Подобные проблемы касались не только литературы, но и науки о литературе.
Не секрет, что многие авторы, даже классические, оценивались как идеологически вредные. Именно так долгое время аттестовали иенских и гейдельбергских романтиков, Кольриджа, Вордсворта и многих других классиков. На русский язык не решались переводить даже трактаты Джона Мильтона, в которых речь шла о свободе совести. «Ошибки» классиков предписывалось выявлять, критиковать, что обычно и делалось, причем нередко в самой примитивной форме. Разумеется, филологическая интеллигенция прибегала к разным лазейкам, обманывая бдительное начальство. Идеологически ненадежных авторов, особенно из числа классиков, старались преподнести в «выгодном» для начальства свете, не акцентируя их реакционные стороны и выдвигая на первый план все, что в них было прогрессивного, созвучного советской идеологии. Чаще всего вину за реакционность взглядов автора старались возложить на какого-нибудь его друга или соратника, под чье пагубное влияние он якобы попал. Соратник во всем обвинялся и выглядел, таким образом, куда более реакционным. Именно в таком духе нередко говорили о Гоголе, Достоевском, Блоке, Брюсове. Подобного рода обходные маневры, разумеется, искажали предмет исследования и превращали мировидение автора и его поэтику в нечто нелепое.
Молодым ученым, тем, кто не думал об эмиграции, нужно было искать какой-то выход из сложившейся ситуации, обосноваться в относительно безопасных нишах науки. Одной из таких ниш был неопозитивизм, зона чистых фактов, цифр, вычислений, графиков, таблиц. Многие сверстники отца пошли именно по этому пути. Некоторые, как например, Г. А. Левинтон, рискнули примкнуть к структурно-семиотическим исследованиям, к школе Ю. М. Лотмана, утверждавшей дух строгой научности и оставлявшей за скобками все субъективное, неточное, идеологически уязвимое. Другие (А. В. Лавров, С. С. Гречишкин) избрали менее радикальный, но зато беспроигрышный путь литературоведа-позитивиста, ориентированного на факты, события, документы, на работу в архивах.
Для Алексея Аствацатурова, когда он работал над дипломом и размышлял о перспективах будущей научной жизни, оба подхода казались несовершенными. Он отдавал должное семиотическим исследованиям, часто пользовался идеями и открытиями структуралистов, но в целом считал их методы редукционистскими, превращающими литературу в набор схем и в конечном итоге приводящими к неразличению эстетически значимого и эстетически вторичного. Что касается традиционного, проверенного временем академического позитивизма, абсолютизируемого академиком М. П. Алексеевым и его последователями, то здесь отец тоже не видел для себя перспектив, полагая, что накопление фактов никогда не приведет к созданию теории. Отчасти его претензии к неопозитивизму и классическому академизму в духе Вильгельма Шерера определялись материалом, который он выбрал в качестве предмета исследования, – романтической литературой.