— Гвоздь, ты где откопал этого интеллигента? — Борщ насторожился. — Яйца конечно курицу не учат, но…
— … но не тогда, когда эти яйца обзаводятся зубами ещё не вылупившись, — на лице Гвоздя отображалась плохо скрываемая радость от того, что кто-то наконец наступил Борщу на язык. — Ты прям как не человек. С Третьей Базы светило науки к тебе шло, информацию нёсло, а ты ему даже чаю с дороги не предложил, сразу про молодые его года речь завёл. …
За время своего пребывания на Аномальных, Борщ перевидал массу разнообразного народа. Захаживали к нему простые бедолаги, не сумевшие реализовать себя в нормальной жизни, и пытавшиеся сделать это здесь, заходили к нему и те, для кого там ничего интересного не осталось и хотелось им в жизни чего-то такого эдакого и нового. Глядя на таких, Борщ про себя усмехался — некоторые из данных сорвиголов порой приносили достаточно интересные штуки, но большая часть оставалась где-то там, будучи заведённой своим любопытством (а порой и нечистыми на совесть учителями) в мир иной. Он как никто знал, что выбор между «идти вперёд» или «отступить» в этом месте нужно трактовать как «умереть или остаться в живых». С поправкой, если под «отступить» не подразумевается «умереть».
Заходили к нему и люди подневольные, ставшие таковыми либо в силу особенностей маргинального социума, в котором им довелось родиться и расти, либо же такие, кому за периметром жизни не было. К последним Борщ относился особенно настороженно — вид их нередко был угрюм, а взгляд зачастую походил на взгляд затравленных зверей. Об обстоятельствах, сделавших их такими, он предпочитал не спрашивать, признавая право рассказать про это им самим, буде возникнет желание. Если те же маргиналы достаточно часто становились жертвами своих собственных неосторожности, показной самоуверенности и гипертрофированного чувства собственной важности, то вторые, казалось, были начисто лишены данных качеств, не переставая быть при этом крайне опасными своей непредсказуемостью, корни которой росли из их параноидальной скрытности. Ни о каком взаимном доверии между Борщом и ними речи быть не могло, впрочем, ему оно нужным и не было.
Но то были одиночки, с которыми Борща почти всегда связывали исключительно товарно-денежные отношения. Другое дело «контрабасы», «сектанты» и «ботаники» — с этими отношения выходили на качественно иной уровень, поскольку затрагивались истинные причины пребывания Борща на Аномальных территориях, а именно передача информации (и не только) о состоянии дел в этом месте за периметр и наоборот. Институт, в бытность свою международным проектом, создал своего рода перевалочную базу, на которой экспедиционные отряды могли бы в случае чего найти прибежище. Молодому Боре Борщевскому, у которого администраторские качества всегда преобладали над весьма посредственными талантами учёного, предложили достаточно выгодный контракт на год, который он, позарившись на действительно большие деньги, и подписал, за что позже неоднократно себя ругал.
Его мама, Сара Моисеевна Гольдштейн (фамилию Борщевский взял отцовскую, не смотря на то, что официального оформления отношений у родителей не было), времени даром не теряла, и пока молодой Борис рвал жопу на Аномальных, не уставая проклинать тот день, когда он согласился на «выгодное» предложение, подыскала для своего сына невесту из хорошей семьи. Боря маму любил и не стал печалить её известием о том, что внуков ей вряд ли светит увидеть, потому что «… какой-то кусок радиоактивного говна со сдохшим дозиметром таки додумался притащить на базу другой кусок радиоактивного говна, немного поменьше, но фонящий так, шо мухи дохли на подлёте…» Мухи и правда дохли, и вместе с ними до кучи сдохли борины качества как быка-производителя. Именно после того случая на всех базах ввели дополнительный контроль, а в институтских компах сделали дублирующий контур фунции определения излучений, только Борщевскому это уже было без разницы. Его лечили и небезуспешно, но после произошедшего возник у него пунктик, что подарочек Зоны присоединится к тому наследству, которое он собирался оставить своим будущим детям и вот этого-то он не желал категорически.
Получив после лечения заслуженный отпуск, он поехал домой, где любящая мама «..уже всё обставила..». Боря маму уважал, огорчать он её не любил, потому лихорадочно, смоля сигареты в тамбуре поезда одну за одной, думал, как бы ему так описать место своей работы, чтобы не подумали чего. Контракт он продлять не собирался, хотя ему и предлагали (денег, вместе с компенсацией за подорванное здоровье он получил прилично, а всех денег, как известно, не заработаешь), но надо было что-то придумать про то, чем он занимался последний год. Особенно если возникнет вопрос «…Боря, ты куришь?», поскольку курить он начал именно на Аномальных.
