– Вот бы нам тоже хоть одним глазком на него взглянуть!
– Вы только никому не говорите, но я вам оттуда что-нибудь принесу, – утешил их Ян. – И непременно расскажу о том, что увижу.
Наконец бабушка и дети добрались до парковых ворот, где их уже ожидал пан Прошек.
Парк этот располагался совсем недалеко от Старой Белильни, и туда мог войти любой желающий, но бабушка с детьми бывала там редко и, уж конечно, не в те дни, когда приезжали господа. Бабушка неизменно восхищалась тем, как в парке все устроено, – и чужеземными деревьями, и прекрасными цветами, и фонтанами, и золотыми рыбками в прудах, – но гулять с внуками все же предпочитала на лугу или в лесу. Там они могли смело топтать мягкий зеленый ковер, вдыхать аромат цветов и даже рвать их, чтобы делать букеты или плести венки. Пускай в поле и не росли апельсиновые или лимонные деревья, но зато там попадались раскидистые черешни и дикие груши, усыпанные плодами, которые мог собирать кто угодно. А в лесу было полно земляники, черники, грибов и миндальных орехов. Любование же фонтанами отлично заменяла прогулка к плотине.
Бабушка и дети подолгу простаивали у нее, глядя, как волны сначала бегут вниз, потом разбиваются на миллионы капель, а затем снова сливаются в пенящемся котле потока, который в конце концов утихомиривается и величаво движется к реке. Да, там не водились золотые рыбки, приученные к кусочкам сладкой булки; но когда бабушка шла мимо ручья, она привычно доставала из большого кошеля хлебные крошки, дети бросали их в воду, и из глубины мельничного омута всплывало множество рыб. Ближе всех к поверхности оказывались серебристые плотвички, немедленно принимавшиеся гоняться за крошками; между плотвичками мелькали стремительные окуни с выгнутыми спинками; там и сям проплывали усачи с длиннющими усами; появлялись и толстобрюхие карпы, и налимы с плоскими головами.
На лугу бабушка встречала знакомых, которые здоровались с ней: «Слава Иисусу Христу!» или «Дай вам Бог хороший день!». Некоторые останавливались, спрашивали: «Куда путь держите, бабушка? Как поживаете? Как ваши домашние?» – и рассказывали разные новости.
А в замке? Там же не было никакого порядка! То пройдет мимо лакей в ливрее с галунами, то горничная в шелковом платье, то прошествует какой-то важный господин, а за ним – еще один… И все норовят повыше задрать нос, все выступают неспешно и торжественно, прямо как те павлины, которым единственным разрешено бродить по газонам. Если же кто из встречных и приветствовал бабушку, то разве что бросив на ходу «Гутен морген!» или «Бонжур!», и бабушка краснела и не знала, как лучше ответить: «Во веки веков!» или «Дай-то Бог!». Вот почему она всегда говорила, вернувшись из парка: «Истинный Вавилон этот ваш замок!»
Перед замком сидели двое ливрейных слуг, слева и справа от двери; тот, что слева, ротозейничал, уронив руки на колени, а тот, что справа, считал ворон, скрестив руки на груди. Когда пан Прошек приблизился, они поздоровались с ним по-немецки, каждый на свой манер. Вестибюль был выложен белыми мраморными плитами; посередине стоял бильярдный стол искусной работы. Вдоль стен высились на постаментах зеленого мрамора белые гипсовые статуи, изображавшие разных мифологических божеств и героев. В господские покои вели четыре двери. У одной сидел в кресле камердинер в черном фраке и спал. К этой-то двери и подошли пан Прошек, бабушка и дети. Услышав шаги, камердинер вздрогнул, открыл глаза, увидел пана Прошека и, поздоровавшись, спросил, что за дело привело его в замок.
– Пани княгиня пожелала, чтобы моя теща и дети навестили ее сегодня. Прошу вас, пан Леопольд, доложите о нас! – промолвил пан Прошек.
Пан Леопольд вздернул брови, пожал плечами и ответил:
– Не знаю, будет ли у ее милости охота принимать их, она сейчас в своем кабинете, работает. Но я могу доложить о визитерах.
Камердинер поднялся и неспешно зашел в дверь, возле которой сидел. Вскоре он вернулся и, оставив дверь открытой, любезно кивнул – мол, входите.
Пан Прошек ушел, а бабушка с детьми ступили в роскошную гостиную. У детей перехватило дыхание; ножки их разъезжались на полу, гладком, как лед. Бабушка шагала как зачарованная, размышляя, можно ли наступать на узорчатые ковры. «Жалко их портить», – думалось ей. Но ничего было не поделать: они застилали весь пол, да и камердинер шел по ним совершенно уверенно. Он провел их через концертный салон и библиотеку прямиком к кабинету княгини, а потом вернулся к своему креслу, бурча под нос:
– Ну и странные причуды бывают у господ! Надо же: прислуживать простой бабе и ее детям.
