Надо вам сказать, что в том городе были очень хорошие люди, но я все равно тосковала; с тех пор как Иржи не стало, я чувствовала себя забытой и одинокой, словно грушевое дерево посреди поля. Мне думалось, что дома будет лучше, чем на чужбине, и я поделилась этими мыслями с Леготским. Он, однако, принялся меня отговаривать, сулил какую-то пенсию, мол, король мне ее даст и о детях моих позаботится. Я была ему благодарна за участие, но все-таки сказала, что вернусь в Чехию… Да еще эта немецкая речь! Пока мы жили в Кладско[36], было еще терпимо, потому что многие говорили там по-чешски, но вот в Нисе большинство уже были немцы, а мне немецкий язык ну никак не давался.
Едва я с детишками встала на ноги, как случилось наводнение. Сколько же зла творит вода, когда рушит все на своем пути, так что человек даже на коне от нее ускакать не может! Это было такое бедствие, что люди чуть жизни не лишились. Я наспех собрала кое-какие вещи, связала их в узел, закинула его за спину, подхватила малышку на руки, старшие за юбку мою уцепились, и мы побежали, спасаясь от воды. Леготский опять помог нам, вывел на высокое место, где добрые люди приютили нас под своим кровом.
По городу тотчас разнеслась весть, что я потеряла почти все имущество, и жители поспешили мне на помощь, да и сам генерал позвал меня к себе и объявил, что щедротами короля я буду всегда обеспечена работой; еще он обещал, что я стану получать ежегодно по нескольку талеров, а дети мои смогут учиться: мальчик – военному делу, а девочек примут в королевское заведение для девиц. Но я от замысла своего не отказалась и попросила, чтобы мне дали в дорогу пару-другую золотых (если уж я и впрямь могу на милость государеву рассчитывать), и мы с ребятишками отправимся обратно в Чехию. Детей я все равно от себя не отпущу, воспитаю их в своей католической вере и выучу родному языку. Но меня попытались удержать и даже пригрозили, что если я там не останусь, то не получу вообще ничего. «Нет так нет, авось Господь не даст мне с голоду помереть», – подумала я и поблагодарила короля за обещанные милости.
– Но разве о детях твоих плохо бы позаботились? – поразилась ее решению княгиня.
– Наверное, хорошо, милостивая пани, но они бы тогда от меня отдалились. Кто бы научил их любить свою отчизну и родную речь? Никто. Они говорили бы на чужом языке, переняли бы чужеземные манеры и позабыли, что за кровь течет в их жилах. И как бы я тогда могла держать за них ответ перед Богом? Нет-нет, коли ты чешской крови, то и язык твой чешский!
Выхлопотала я пропуск, связала в узелок те несколько тряпок, что у меня оставались, взяла детей и распрощалась с городом, где пережила много горестных и много счастливых дней. Соседки собрали для моих ребятишек целые горы пирогов и плюшек, а для меня – парочку талеров. Пусть дарует Господь счастье детям всех этих добрых людей за то, что они для меня сделали! Леготский, бедолага, провожал меня долгие мили и сам нес Иоганку. Он горевал из-за того, что я ухожу, ведь вместе с нами уходила и его родина. Оба мы плакали, расставаясь. Пока он был в Нисе, он ухаживал за могилкой моего Иржи и молился на ней; они любили друг дружку, как братья. Его убили потом на французской войне, земля ему пухом!
– И как же ты с детьми попала в Чехию? – полюбопытствовала княгиня.
– Трудно мне пришлось, милостивая пани, путь был нелегкий. Я ведь не знала толком, куда идти, так что много плутала. Ноги мы все сбили до крови, и от голода иногда плакать приходилось, и от усталости, и от боли, но никак мы до места не могли добраться. Однако, к счастью, очутились мы наконец вблизи Кладских гор, а это уж почитай что дома. Я же родом из деревни Олешнице, что на силезской границе; ну да вы, милостивая пани, о такой и не слыхивали. Но чем ближе был мой дом, тем тяжелее становилось у меня на сердце. Не знала я, живы ли еще родители, не знала, как примут меня в родных стенах. Уходила-то я из дому с хорошим приданым, а возвращалась с пустыми руками и с тремя сиротками. Что мне скажут? Как встретят? Эти мысли мучили меня всю дорогу. Очень я боялась дурных новостей, мало ли что могло случиться за те два года, что не имела я вестей от родни.
– А почему вы не переписывались? Ты неграмотная, но муж-то твой мог писать домой? – удивилась опять княгиня.
– Да нет у нас такой привычки – письма писать. Мы помним друг о друге, молимся за близких, а если какой-нибудь знакомый человек направляется в те края, передаем с ним весточку, но на словах, а не на бумаге. Как можно угадать, в какие руки письмо попадет и где вообще очутится? Вот мой батюшка писал так несколько раз солдатам из нашей деревни, что служили за далекими границами и хотели узнать, как дела дома, живы ли еще их родители и все такое прочее. Родня и деньги небольшие к письмам прикладывала. И что же? Когда солдаты возвращались, они рассказывали, что ни разу ничего не получили. Так уж повелось, милостивая пани, что письма простых людей всегда где-то теряются…
