Ему намазали ноги – так, словно на нем башмаки, – и положили на плечи шест, а руки раскинули и к нему, как к кресту, привязали. Итальянец хотел закричать, но Томеш зажал ему рукой рот и сказал: «Такому лентяю, как ты, косточки размять не помешает, а то ты совсем бегать разучишься». – «Ребята, – велел Мила, – свяжите-ка его башмаки да накиньте ему их на шею. А потом выведите его на дорогу – и пускай идет куда захочет». – «Нет, погодите, – сказал Витков, – подарим-ка ему цветочек, чтобы все видели, что он от девушки возвращается!» – сорвал крапиву и репейник и воткнул итальянцу в петлицу сюртука. «До чего ж ты теперь красивый, – засмеялся Мила, – ступай давай отсюда с нашими подарочками!» И они с Томешом подхватили его и выволокли из сада.
Затем Мила вернулся и подошел к моему окошку, чтобы рассказать, как итальянец разозлился и как быстро он бежал. «Но как же вы его выследили?» – спросила я. «Ну, – ответил он, – я собрался пожелать тебе спокойной ночи. Сказал ребятам, чтобы они ждали меня на мельнице, а сам остался в саду. И вдруг вижу – спускается кто-то по склону и крадется, как вор, к твоему окну. Я его сразу узнал, тихонько выбрался из сада и – к ребятам. Здорово у нас получилось. Думаю, поостережется он теперь к тебе приставать».
Я вчера весь день хихикала, забыть не могла эту историю. А вечером к нам зашел ночной сторож Когоутек, он в трактире часто бывает, и у него что на уме, то и на языке, болтун страшный. Ну и давай рассказывать про итальянца: «Это ж надо! На него среди ночи напали какие-то мерзавцы!» – и пошел описывать всякие ужасы. Сделал, короче, из мухи слона. Мол, итальянец таким страшным вернулся, что на него даже собаки кинулись. Сторожиха до утра этого наглеца оттирала да отмывала от дегтя. Он дал им серебряный талер, чтобы они молчали и никому в замке ничего не рассказывали, и еще грозился непременно отомстить нашим парням. Я теперь боюсь за Якуба, ведь все знают, что итальянцы – люди недобрые. К тому же Когоутек рассказал моему отцу, что итальянец ухлестывает за Марианкой, дочкой управляющего, и что ее старики думают, будто, раз пани княгиня этого иностранца любит, она даст ему хорошее место; тогда, мол, и свадьбу сыграть можно. Понимаете, бабушка, Мила, чтобы спастись от солдатчины, хотел на год в замок работником устроиться, а теперь, если итальянец место высокое получит, управляющий ни за что Милу в замок не возьмет, и будет беда. И когда я все это обдумала, то совсем радоваться перестала из-за того, что ребята сотворили… Правда, я сон нынче хороший видела, да что в нем толку? Что скажете обо всем этом, а, бабушка?
– Не то чтобы ребята мудро поступили, когда на такое решились, но чего можно ожидать от молодых, когда тут любовь замешана? Мой Иржи тоже однажды глупость сделал, ну и поплатился за это.
– А что же он сделал, бабушка?
– Не хочу я сейчас говорить об этом, но при случае расскажу. Что-то мы с тобой разболтались, а я уже конский топот слышу. Наверняка наши возвращаются. Пора идти!.. Я поразмыслю на досуге над тем, что ты мне рассказала; может, чего и надумаю, – добавила бабушка, переступая через порог.
Дети, услышав голос Кристлы, высыпали в прихожую, а Ян, когда получил в подарок голубяток, повис у девушки на шее и от радости обнял ее так сильно, что даже красную полоску на белой коже оставил. Он немедля помчался бы с птичками в голубятню, если бы не Барунка, крикнувшая:
– Батюшка вернулся!
Почти одновременно с повозкой у Старой Белильни показались пан отец и лесничий. Пан Прошек, завидев дорогих друзей и свою семью, которой ему не удавалось уделять столько внимания, сколько бы ему хотелось, очень растрогался, а когда Барунка первой начала поздравлять его, да еще и в стихах, и вовсе не удержался от слез. Дети, заметив, что отец, бабушка и мать плачут, сбились, забыли слова и тоже принялись хныкать. Бетка и Ворша, которые подслушивали под дверью, громко разрыдались, прижав к глазам синие фартуки. Мельник быстро-быстро вертел в пальцах табакерку, а лесничий протирал рукавом красивый охотничий нож (сегодня он был при полном параде), чтобы скрыть свои чувства. Кристинка же стояла у окна и ничуть не стеснялась струившихся по ее щекам слез; мельник подошел к девушке и, стукнув ее по плечу табакеркой, прошептал:
– Что, думаешь небось: «Когда ж меня этак вот поздравлять станут?»
– Вечно вы, пан отец, насмехаетесь! – отозвалась Кристла и вытерла слезы.
С увлажнившимися глазами, но с радостью и со спокойным сердцем подошел пан Прошек к столу и наполнил вином бокал.
– За здоровье всех собравшихся! – произнес он и выпил вино.
