Однако никто пока не двинулся с места: хозяева и хозяйки не отдали еще последние распоряжения своим домашним – надо же напомнить им о том, чтобы были поаккуратнее с огнем и хорошенько следили за скотиной. Дети клянчили подарки, старушки просили помянуть их в молитвах. Наконец Мартинец затянул звучным голосом «Богородице Дево, радуйся!», богомольцы подхватили напев, юноша поднял повыше крест, и процессия тронулась следом за ним по дороге, ведущей в Сватонёвице. Возле каждого придорожного креста или часовенки люди останавливались и читали «Отче наш» и «Верую». Молились они и у деревьев, на которые чьи-то благочестивые руки повесили образ Божьей Матери, и у крестов, поставленных там, где случилось какое-нибудь несчастье.
Барунка и Манчинка внимательно следили за вожаком и пели вместе с остальными. Но когда процессия достигла Красной Горы, Барунка вдруг спросила:
– Бабушка, а где была Турынь, откуда та немая девочка, про которую вы рассказывали?
Однако ее вопрос оказался не ко времени, и бабушка ответила:
– Когда ты идешь на богомолье, мысли твои должны быть обращены к Богу. Не надо думать о вещах посторонних. Пойте или тихо молитесь!
Девочки послушно запели, но тут процессия вступила в лес, где краснели еще в траве последние ягоды земляники; жалко было оставить такую красоту нетронутой, так что подружки принялись собирать их; шляпки у обеих сбились набок, подолы юбочек, заткнутые за пояс, опустились… а потом кто-то из девочек вспомнил о булках, что лежали в котомках, и они начали отщипывать от них по кусочку. Бабушка и пани мама, погруженные в молитву, внимания на подружек не обращали, а вот Кристла, шедшая вместе с Анчей, время от времени оборачивалась и бранила их, хотя и не совсем всерьез:
– Ничего не скажешь, хороши богомолки! Много ли уже грехов отмолили?
Под вечер путники добрались до Сватонёвице. Перед городком они остановились; женщины обулись, привели в порядок одежду, и только потом все вошли в город. Сначала процессия направилась к семиструйному источнику, который пробивается из-под дерева, украшенного изображением Девы Марии. Возле источника богомольцы преклонили колени, вознесли молитву, напились и трижды омыли себе лица. Эта чистая и холодная вода способна исцелять, и тысячи людей благодарны ей за возвращенное здоровье.
Потом все пошли к ярко освещенной церкви, откуда доносились песнопения, причем мелодии звучали самые разные, ибо богомольцы явились сюда из многих деревень и городков и все пели свое.
– Ах, бабушка, как же здесь красиво! – прошептала Барунка.
– Еще бы! Так что опустись на колени и молись! – велела ей бабушка.
Девочка тут же встала на колени рядом с бабушкой, которая, припав головой к полу, горячо и самозабвенно молилась Небесной Заступнице, чья статуя возвышалась на алтаре, озаренная светом множества свечей и украшенная венками и букетами, что поднесли ей жаждавшие любви и счастья невесты и юные девушки. Богатое облачение и драгоценности, сиявшие на статуе, были дарами от тех, кто молил об исцелении от болезней и действительно обрел его.
После молитвы Мартинец переговорил с церковным служителем и повел своих овечек туда, где им предстояло ночевать. Заботиться о месте для ночлега заранее было не нужно: подобно ласточкам, прилетавшим весной в свои старые гнезда, богомольцы сразу пошли туда, где каждый год ждало их пускай и не слишком богатое, но все же угощение; но главное – там были приветливые лица, радушие и чистая постель. Пани мама и бабушка всегда останавливались в семье управляющего угольными шахтами; это были немолодые уже люди, скроенные, как говорила бабушка, на старый манер, и потому она чувствовала себя у них уютно. Жена управляющего, услышав, что в город пришли паломники, обыкновенно ожидала их у дома на лавочке, чтобы сразу проводить в комнаты. Прежде чем укладываться спать, гости еще любовались ее сокровищами: грудами полотна, канифаса[48] и пряжи, которую она напряла сама; запасы эти год от года росли.
– Дорогая пани, да для кого все это? Ведь дочь ваша уже замужем? – удивлялась мельничиха.
– Но у меня есть три внучки, а вы же знаете присказку: замуж идти – полотно с собой нести.
С этим мельничиха, разумеется, была согласна, однако сам управляющий, если вдруг оказывался в это время рядом с женщинами, всегда говорил:
– Что, матушка, опять товар разложили? На базар с этим собрались?
– Ох, муженек, да ведь мой товар и через пятьдесят лет годен будет.
Пани управляющая очень сожалела о том, что не может попотчевать бабушку ничем, кроме хлеба, потому что на богомолье бабушка всегда обходилась только водой и хлебом. Такой она дала себе обет, и святость его, конечно, нарушить было никак невозможно. Мельничихе тоже нравилось ночевать в этом доме, и она, ложась на пуховики, никогда не забывала сказать:
– Ах, точно в сугроб погружаешься!
Кристла и Анча остановились у одной небогатой женщины, которая устроила их на ночь на чердаке, где хранилось сено. Впрочем, они и на голых камнях отлично бы выспались – настолько обе устали. И все же подружкам отчего-то не спалось, и они спустились в сад.
