В начале августа приступили к жатве, и пани княгиня подгадала свой приезд именно к этим дням. Дочка управляющего ожидала увидеть в свите госпожи и своего итальянца, но выяснилось, что княгиня оставила его в столице. Пани Прошекова сияла от радости, дети не отходили от своего дорогого батюшки; бабушка же немного расстроилась, узнав, что вместе с Яном не приехала ее дочка Иоганка. Правда, пан Прошек привез письмо, в котором Иоганка передавала тысячу поклонов от тетушки Дороты и дядюшки и объясняла, что последний прихворнул и что приехать, как обещала, она не может, ибо тетушке не под силу было бы в одиночку и ухаживать за больным, и следить за хозяйством. Также она писала, что ее жених – достойный человек, что тетя совсем не против ее брака и что свадьбу хотят сыграть на Катеринин день. Ждут только ее, бабушки, согласия.
Так заканчивалось это письмо.
Пока Терезка читала послание, Ян был рядом и сказал бабушке:
– Кажется, я так и слышу веселый голосок Ганы! До чего же хорошая девушка! И Юра ей под стать, я его знаю, он у дяди старший подмастерье; как ни зайду в кузницу, всегда им любуюсь. Высокий такой, широкоплечий, да и работник хоть куда.
– Только, Терезка, объясни мне одно слово из письма, я его не поняла, прочитай еще раз самый конец, – попросила бабушка.
– Наверное, вы имеете в виду «кробота»?
– Да. Это кто ж такой будет?
– Так в Вене называют хорватов.
– Вон оно что! Ладно, дай ей Бог счастья. Надо же, из каких далеких краев едут люди, чтобы найти свою любовь. И зовут его Иржи, как ее покойного отца!
И бабушка, отерев слезы, пошла прятать письмо в сундук.
Дети были на вершине блаженства. Еще бы: ведь они опять свиделись со своим любимым батюшкой! Они не могли на него наглядеться и, перебивая друг дружку, спешили поделиться с ним всем тем, что случилось за год разлуки и о чем он и так давно знал из жениных писем.
– Но ты же останешься у нас на зиму, правда? – спрашивала Аделка, нежно расправляя отцовские усы, что всегда было ее излюбленным развлечением.
– А как выпадет снег, ты, батюшка, опять повезешь нас кататься в тех красивых санях? И бубенчики на коней повесишь? Пан кум однажды прислал за нами из города такие сани, мы ездили тогда на них вместе с матушкой, а бабушка ехать не захотела. Славная вышла поездка, и звон был такой веселый, что весь город выбежал смотреть, кто это к ним едет, – говорил Вилим, но отец не успел ничего ему ответить, потому что Яну тоже было что сообщить:
– Я, батюшка, в лесники подамся. Вот закончу школу и пойду в горы к пану Байеру, а его Орлик пойдет к ризенбургскому лесничему.
– Хорошо-хорошо, только пока тебе надо быть прилежным учеником, – улыбнулся отец, оставляя за сыном свободу выбора.
Пришли друзья – лесник и мельник, – чтобы поприветствовать дорогого гостя. Дом ожил; даже Султан с Тирлом резво помчались навстречу Гектору, словно желая поделиться с ним радостной новостью. Ведь хозяин очень их любил; с тех пор как они передушили утят, он ни разу их не наказывал, а когда они подбегали к нему, обязательно гладил. Недаром бабушка всегда говорила, что животные помнят ласку и чувствуют, как относится к ним тот или иной человек.
– Как поживает пани графиня? Оправилась от болезни? – спросила лесничиха, которая тоже пришла вместе с детьми повидаться с паном Прошеком.
– Говорят, что да, но мне кажется, ей все еще плохо. Ее что-то гнетет. Она и так-то была хрупкая, а сейчас и вовсе непонятно, в чем душа держится. И глаза у нее… будто она уже с небес на всех смотрит. У меня слезы наворачиваются, как вижу этого ангела. Да и пани княгиня очень ее состоянием встревожена; с тех пор как графиня занедужила, у нас в доме никаких балов, никакого веселья. А ведь незадолго до своей болезни она должна была обручиться с одним графом. Он из богатой семьи, пани княгиня давно знакома с его родителями и очень хочет этой свадьбы. Но что-то я сомневаюсь… – И пан Прошек недоверчиво покачал головой.
– А граф этот что говорит? – любопытствовали женщины.
