Кристла сложила письмо, не спуская с бабушкиного лица вопросительного взгляда.
– Что ж, милая, тут есть чему радоваться – хороший парень твой Якуб. Передай ему привет от меня и прибавь, что он должен верить в Божье милосердие. Пока дела не так плохи, чтобы не могли стать лучше. И для него солнышко воссияет. Но пока рано мне еще говорить тебе – мол, так вот и так; уверенности у меня, девонька, нет. Однако же на работы ходи; я бы рада была, если б ты пани княгине сама венок в праздник урожая подала, никто другой лучше тебя с серпом управляться не умеет, так что старайся, чтобы эта честь тебе досталась.
Кристлу эти слова успокоили, и она пообещала, что бабушку послушается.
С тех пор как Ян вернулся домой, бабушка уже несколько раз приступала к нему с расспросами о том, когда княгиня бывает в замке и где она любит прогуливаться, так что зять даже удивился. «Бабушка никогда прежде не интересовалась жизнью замка, он для нее будто вовсе не существовал, а теперь вдруг любопытство пробудилось. Чего же она хочет?» Но бабушка молчала, а донимать ее вопросами никто не осмеливался. Так Прошековы ничего и не узнали и решили, что старушка просто скучает.
Через несколько дней пан Прошек и все его семейство отправились в город – просто так, для удовольствия. Ворша и Бетка пошли в поле, а бабушка осталась сторожить дом. Взяв, по своему обыкновению, веретено, она села с ним во дворе под липу. Ее явно что-то тревожило, она даже не напевала, а только молча покачивала головой; наконец, приняв какое-то решение, сказала себе: «Так и поступлю!»
Тут она заметила спускавшуюся по косогору к мостику через мельничный ручей юную графиню. На девушке было белое платье; на головке – круглая соломенная шляпка; графиня легко, как фея, ступала по тропинке, едва касаясь своими атласными туфельками земли. Бабушка проворно встала и радушно поздоровалась с гостьей. Но сердце у нее заныло, когда она увидела, как бледна девушка; ее кожа стала почти прозрачной, а лицо выражало такую боль и одновременно смирение, что на него невозможно было взглянуть без сострадания.
– Ты одна? Здесь сегодня так тихо… – проговорила графиня после того, как сердечно поприветствовала старушку.
– Одна, одна, мои все в город уехали. Дети не могут нарадоваться на отца, ведь они так долго его не видели, – ответила бабушка, протирая фартуком лавочку, прежде чем пригласить Гортензию садиться.
– Еще бы не долго, и все из-за меня.
– Что вы, милая барышня, уж коли Господь попустил болезнь, так что ж человек может поделать? Мы все очень вас жалели и горячо молились о вашем выздоровлении. Здоровье – великий дар, но ценим мы его, только когда теряем. Слава Богу, что мы вас не лишились, ведь вы такая молоденькая! А уж что сталось бы с пани княгиней, и подумать страшно.
– Знаю, – вздохнула графиня, опустив руки на альбом в красивом переплете, что положила себе на колени.
– До чего же вы бледненькая, милая барышня. Что с вами? – спросила сочувственно старушка у гостьи, напоминавшей всем своим обликом ангела печали.
– Ничего, бабушка, – ответила девушка, силясь улыбнуться. Но улыбка ее вышла такой вымученной, что бабушка не решилась продолжать свои расспросы. Она лишь поняла, что недуг графини не столько телесный, сколько душевный.
Очень скоро графиня начала задавать вопросы о том, как шла жизнь в этом домике, пока они с княгиней были в Вене, и о детях – вспоминали ли они ее; охотно удовлетворив любопытство Гортензии, бабушка, в свою очередь, осведомилась о здоровье пани княгини и о том, чем она нынче занимается.
