Поутру, пока дети еще спали, Орлик успел сбегать к плотогонам, с которыми они сюда приплыли. После завтрака Байер с ребятами отправился в лесничество, а бабушка и Барунка с Аделкой – в трактир, попрощаться с Якубом Милой. В зале было не протолкнуться: матери и отцы, провожавшие солдат, друзья, сестры и знакомые… И хотя все друг дружку утешали, а Кристла с отцом и помогавший им Мила то и дело наполняли кружки и стаканы, хотя то тут, то там раздавались веселые песни, никто из присутствующих не пьянел. Все было иначе, когда парни только шли в город, в рекрутскую контору. Тогда, украсив шапки веточками хвои, они голосили, пели и пили, чтобы заглушить, утопить в вине свой страх. У парней оставалась еще капелька надежды – даже у самых ловких и рослых из них. Вдобавок им льстило внимание девушек, их согревала родительская любовь, которая в такие моменты горячим источником вырывается из потаенных глубин, они гордились замечаниями, что отпускали односельчане: «Ох, этот точно не воротится! Такой парень – стройный, как сосенка, да еще и сложен хорошо, этакий солдат любому офицеру пригодится!» Подобная толика сладкого тщеславия чуть разбавляла собой горький напиток неизбежности, который подносила им судьба. Но то, что могло подсластить удел, ожидавший здоровяков, казалось горькой отравой их ровесникам, которым рекрутство явно не грозило из-за каких-либо физических недостатков. Многие из них даже хотели попасть в армию – так преследовали их насмешками будущие солдаты. «По тебе-то маме твоей не плакать, какая там присяга, ты ж росточком собаке по колено!», «Подавайся в кавалерию, ноги у тебя кривые, как рога у вола!» – такие издевки хлестали не хуже кнута.
Бабушка вошла в трактир, но в зал проходить не стала, и не потому, что там было душно, нет, – ее испугала гнетущая скорбь, что тучей нависала над присутствующими и отражалась на всех лицах. Она чувствовала то же, что и заплаканные матери, которые или ломали руки, молча переживая боль разлуки, или громко, в голос, рыдали. Она понимала, каково сейчас девушкам, не решавшимся вслух сказать о своем горе и смотревшим сухими глазами на бледных своих возлюбленных, которые пили, не пьянея, и становились все печальнее и задумчивее; кое-кто пытался петь, но слова песен не хотели срываться с губ. Бабушка знала, о чем думают мрачные отцы семейств, понуро сидевшие за столами: они были погружены в невеселые мысли о том, как им найти замену своим работящим сыновьям, как пережить долгую – четырнадцатилетнюю – разлуку с ними.
И бабушка с детьми вышла в садик и села под дерево.
Очень скоро там появилась Кристла – смятенная, заплаканная, белая как полотно. Она попробовала заговорить, но тоска камнем лежала у нее на сердце, а горло перехватило так, что девушка и словечка не смогла промолвить. Она оперлась о ствол цветущей яблони – той самой, через которую кидала свой святоянский веночек. Он перелетел тогда через крону, однако не суждено было соединиться Кристле с любимым, забирают его теперь у нее. Девушка закрыла лицо белым фартуком и горько расплакалась. Бабушка не стала ее утешать.
Пришел Якуб. И куда только подевались его румянец и блеск его глаз? Он был похож на мраморную статую. Молча пожал бабушке руку, молча обнял Кристлу… а потом достал из-за пазухи вышитый платочек (такой каждый парень получает в дар от своей возлюбленной) и принялся утирать им слезы, струившиеся по девичьим щекам. Они не говорили о той печали, что терзала обоих, но когда из трактира донеслась песня:
Расстаемся мы с тобою, Сердца будут тосковать, Наши души и сердечки Станут слезы проливать, —
Кристла крепко обхватила своего нареченного и, всхлипывая, спрятала лицо у него на груди. Песня эта не могла не отозваться в их сердцах.
Бабушка поднялась, ее глаза были полны слез; Барунка тоже плакала. Старушка положила руку юноше на плечо и сказала дрожащим голосом:
– Да пребудет с тобой Господь, Якуб! Да утешит Он тебя! Исполняй честно свой долг, и тогда тебе легче будет переносить лишения. Если Бог услышит мои молитвы, ваша с Кристлой разлука окажется недолгой. А ты, девонька, коли любишь его, не прибавляй ему страданий своими причитаниями. Прощай.
Она перекрестила Якуба, пожала ему руку, быстро отвернулась и, подхватив внучку, направилась домой, радуясь тому, что сумела хоть немного утешить двоих страдальцев.
Влюбленные, для которых бабушкины слова были точно роса для вянущих цветов, воскрешающей их к новой жизни, остались стоять, обнявшись, под яблоней, осыпавшей их бело-розовыми лепестками.
Вскоре к трактиру с грохотом подкатила телега, предназначенная для новобранцев, послышались голоса: «Мила! Кристла!» Но влюбленные ничего не слышали. Они обнимались, и что им было до остального мира, если весь мир заключался сейчас для них друг в друге…
