«Конечно!» – ответил я без раздумий.
И тут его лицо выразило такую безысходную печаль, что я сразу решил сделать для него все, что будет в моих силах. Этот человек уже не выглядел отвратительным злодеем и даже вызывал сочувствие. Он, судя по всему, угадал перемену моего настроения, потому что схватил меня за руку и взволнованно проговорил: «Если бы вы этак вот поддержали меня три года назад, я не оказался бы здесь. Почему, почему мы не встретились раньше? Почему мне встречались лишь те, кто хотел втоптать меня в грязь, кто насмехался над моим уродливым лицом и отравлял мою душу полынной горечью и ядом?! Мать не любила меня, брат прогнал прочь, сестра стыдилась меня, а та, которой я, как мне думалось, был дорог, та, за которую отдал бы я десять жизней, если бы они у меня были, и за одну ее улыбку достал бы звезду с неба, издевалась надо мной и всячески дурачила. Когда же я захотел услышать от нее то, о чем судачили уже все вокруг, она выставила меня за дверь, как собаку!»
И этот всеми отринутый человек зарыдал, точно дитя. А потом отер слезы, снова взял мою руку и тихо промолвил: «Будете в Маршовском лесничестве, пойдите туда, где стоит над пропастью одинокая ель. Передайте ей привет от меня, да не забудьте поклониться птицам, что летают вокруг, и высоким горам. Там, под еловыми ветвями, я, бывало, проводил короткие летние ночи и только этой ели говорил то, что не говорил ни единой живой душе; да, лишь там я не чувствовал себя отверженным…»
Он замолчал, сел на скамью и не произнес больше ни слова. Даже не взглянул на меня. Я покинул его опечаленный; люди проклинали его, кричали, что такой урод заслуживает смерти, что его подлая натура проявляется уже и в том, что он не хочет никого видеть и отказывается встречаться даже со священником, что он строит злобные гримасы и высовывает язык, что на казнь он идет как на праздник. А красавцу все сочувствовали, распевали песенку, сочиненную им в тюрьме, желали для него помилования – ведь хотя он и застрелил своего приятеля, но виновата во всем была ревность! Не то что тот, другой, который убил бедную девушку просто так, из-за дурного нрава; к тому же, по слухам, ему и прежде приходилось убивать людей. Каждый судит по-своему; сколько голов, столько и умов. Один человек видит вещь так, а другой – совсем иначе, потому трудно бывает твердо решить, кто прав, а кто виноват. Все известно только лишь Богу, Он читает в человеческих сердцах и судит всегда по справедливости. Он понимает язык зверей, знает путь каждого мураша и устройство любой былинки. Ветер подчиняется Его приказам, и воды текут туда, куда Он им повелит.
Лесник умолк, его трубка погасла. Глаза пана Байера ярко блестели, и лицо его казалось озаренным ласковыми лучами осеннего солнышка, которые согревают горную долину, все еще покрытую зеленой травой и усеянную цветами, хотя на соседних вершинах уже лежит снег.
Какое-то время все молча смотрели на лесничего. Наконец бабушка проговорила:
– До чего же хорошо вы рассказываете, пан Байер. Точно проповедь читаете. Однако пора нам уже отправлять ребятишек спать. Ваш сынок наверняка устал с дороги, да и вы тоже; остальное завтра обсудим.
– Орлик, может, отдадите этого сарыча моему филину? Вам-то с отцом он ни к чему… – предложил ризенбургский лесничий, вешая на плечо ружье.
– Конечно! С радостью!
– Мы его вам завтра утром сами занесем! – сказали мальчики.
– А как же школа?
– Я позволила им завтра пропустить учебу, чтобы они могли побыть с нашим редким гостем, – объяснила пани Прошекова.
– Что ж, тогда, пожалуй, и я оставлю своих птенчиков дома, чтобы вам было с кем пошалить. Приходите! Спокойной ночи! Будьте все здоровы!
Любезный «собрат из долины», как иногда называл его пан Байер, пожал друзьям руки, свистнул Гектора, который очень полюбился Орлику, и ушел.
