– Значит, это цветы боли и любви, – промолвила княгиня.
– Если парень и девушка влюблены, они никогда не дарят их друг другу, потому что слезки – к слезам, – опять заговорила бабушка, подавая пани княгине баночку сливок. – Прошу покорно, угощайтесь! – Княгиня с благодарностью приняла подношение. – Господи Боже, – вернула бабушка беседу в прежнее русло, – людям всегда найдется о чем поплакать. Рви слезки или не рви, а горе и радость все равно в любви перемешаны. Если даже влюбленные счастливы, непременно отыщется злодей, который захочет навредить им, подсыпать, как говорится, перчику.
– Княгиня, дорогая, бабушка хочет заступиться за несчастных влюбленных, пожалуйста, выслушайте ее и помогите! – Графиня сжала руки и умоляюще взглянула на свою благодетельницу.
– Говори, тетушка, я ведь уже предлагала тебе обращаться ко мне с любой просьбой; я готова тебя выслушать, тем более что я уверена: ты не станешь просить за кого-то недостойного, – сказала княгиня, ласково приглаживая густые волосы своей воспитанницы и приветливо глядя на старушку.
– Я бы ни за что не решилась тревожить вас, милостивая пани, если бы не знала точно, что люди они хорошие.
И бабушка начала рассказывать о Кристле и Якубе Миле, которого отправили в армию; правда, она умолчала о том, что управляющий упорно преследует Кристлу, – ей не хотелось доставлять этому человеку лишние неприятности.
– Это та самая девушка и тот самый парень, что поссорились тогда с моим Пикколо?
– Те самые, милостивая пани.
– Неужели она так красива, что мужчины готовы драться за нее?
– Девушка просто ягодка, милостивая пани; на празднике жатвы она понесет венок, и вы сможете посмотреть на нее. Хотя страдания, конечно, красоты не прибавляют; когда любовь не дарит счастья, девица клонит головку, подобно увядшему цветочку. От Кристлы нынче лишь тень осталась, но одно-единственное слово сможет вернуть ее к жизни, и она станет прежней хохотуньей. Вот и милая барышня что-то совсем бледненькая; надеюсь, возвращение в родные края пойдет ей на пользу. Увидит она то, что мило ее сердцу, и на щеках ее вновь расцветут розы, – прибавила бабушка; причем слова «мило ее сердцу» она произнесла с таким нажимом, что девушка даже смутилась. Княгиня бросила на воспитанницу быстрый взгляд, потом посмотрела на бабушку, но та сидела спокойно, с невозмутимым видом. Ведь она всего-то и хотела, чтобы княгиня призадумалась, и явно добилась желаемого. «Если ей дорого счастье этой девушки, она разберется, в чем тут дело», – рассудила мудрая женщина.
После недолгого молчания княгиня поднялась, положила руку на бабушкино плечо и произнесла своим мелодичным голосом:
– Я займусь судьбой этих влюбленных. – И прибавила вполголоса: – Ну а ты навести меня завтра в это же время.
– Милая княгиня, – сказала Гортензия, беря альбом под мышку, – бабушка позволила мне нарисовать ее, но хочет сохранить это в секрете, пока она будет жива. Как же это сделать?
– Приходи ко мне в замок, тетушка; Гортензия нарисует твой портрет, и он останется у меня до самой твоей смерти. Она и внучат твоих нарисует, чтобы была у тебя память об их детских годах.
И княгиня, поклонившись, села вместе с Гортензией в экипаж. Бабушка же, весьма довольная, вошла в дом.
XVII
Утро выдалось знойное. Все – и стар, и млад – работали в полях, чтобы успеть вывезти оттуда хотя бы то, что было уже сжато. Крестьянам приходилось работать даже по ночам – ведь управиться предстояло не только со своим, но и с господским урожаем. Солнце палило нещадно, земля трескалась под его жгучими лучами. Людям было жарко, цветы увядали, птицы летали очень низко, животные искали тень. С самого рассвета на небе начали собираться небольшие облачка – сперва сероватые, белесые, рассеянные там и сям, ближе к полудню они принялись сливаться воедино, образуя длинные темные полосы; полосы эти постепенно наливались чернотой, и наконец весь горизонт затянуло тяжелой тучей, затмившей солнце. Жнецы глядели на это зрелище со страхом; впрочем, часто поднимать головы к небу им было недосуг – они работали до изнеможения, так что замковый писарь, непрерывно подгонявший их криками, надрывался понапрасну. Но такой уж это был человек – вечно вопил, не давая никому забыть о том, какая он важная персона, и требовал к себе уважения.
