Бабушка сидела на крыльце; туча, висевшая уже над самым домом, пугала ее. Аделка и мальчики играли на заднем дворе; им было так жарко, что они с радостью скинули бы с себя все одежки и кинулись в прохладный ручей, если бы не опасались бабушкиного гнева. Аделка, всегда бойкая и неугомонная, как вьюрок, теперь зевала, отказывалась играть и в конце концов уснула. Старушка тоже чувствовала, что веки у нее тяжелеют. Ласточки летали по-над самой землей или прятались в гнездах; паук, давно уже примеченный бабушкой, перестал охотиться на мух и залез в свою паутину; домашняя птица скучилась в холодке у курятника, собаки лежали у бабушкиных ног и, вывалив языки, дышали так часто и тяжело, словно совсем недавно им пришлось загонять дичь. Деревья стояли недвижно, не шевеля ни единым листочком.
Пан Прошек и его жена вернулись из замка.
– Господи, какая жуткая гроза надвигается; надеюсь, все дома? – уже издалека спрашивала взволнованная Тереза.
Детей зазвали в дом, отбеливавшееся полотно унесли от ручья, кур загнали в курятник. Бабушка положила на стол хлеб, приготовила «громовую свечу», закрыла все окна. Воцарилась мертвая тишина, солнце затянула черная туча… Пан Прошек стоял на дороге, оглядывая окрестности. В лесу, на горушке, он заметил Викторку. Тут налетел резкий порыв ветра, раздался удар грома, черную тучу пронзила молния. «Боже, она же прямо под деревом!» – сказал себе пан Прошек и начал кричать и махать руками, показывая несчастной, что ей надо уйти из опасного места. Но Викторка лишь радостно хлопала в ладоши, любуясь молниями, и не обращала на предостережения никакого внимания. Крупные капли дождя, вспышки молний, освещавшие черное брюхо тучи, глухое ворчание грома… Разразилась сильнейшая гроза.
Пан Прошек вошел в дом. Бабушка уже запалила «громовую свечу»; она молилась вместе с детьми, которые вздрагивали и бледнели при каждой вспышке молнии. Пан Прошек ходил от окна к окну, следя за тем, что происходит снаружи. Небо будто разверзлось, лило как из ведра, молнии били одна за другой, гром грохотал почти непрерывно… Казалось, в тучах неистовствуют какие-то злые духи. Короткий миг тишины – и вдруг сине-желтая вспышка осветила двор, зигзагообразная молния пробила тяжелую тучу, и жуткий грохот раздался прямо над головами испуганных обитателей Старой Белильни. Бабушка хотела сказать: «Свят, свят!» – но слова не шли у нее с языка; пани Прошекова ухватилась за стол, пан Прошек заметно побледнел, Ворша и Бетка упали на колени, дети принялись плакать. Гроза, вложив в эти удары всю свою ярость, начала постепенно стихать. Слабее становились громовые раскаты, тучи расступались, меняя цвет, между ними проглядывала уже сияющая голубизна. Молнии больше не били, дождь прекратился… Гроза кончилась.
Снаружи все заметно переменилось. Земля еще не оправилась от потрясения, казалось даже, что она чуть подрагивает от пережитого испуга; солнце взирало с небес хотя и влажным, но все же ясным взором; кое-где виднелись последние облачка, напоминание о недавней яростной грозе. Трава и цветы клонились долу, по дорогам текли бурные ручьи, вода в ручье потемнела от грязи, деревья стряхивали с себя тысячи капель, блиставших на их зеленых одеждах. Птицы опять кружили в воздухе, гуси и утки с наслаждением плескались в лужах и ручьях, оставленных дождем, куры гонялись за жучками, снова вылезшими на поверхность, паук покинул свое убежище – все живое, отдохнув, опять спешило радоваться, охотиться, искать пропитание.
Пан Прошек вышел из дома, огляделся – и что же он увидел? Старая груша, много лет осенявшая крышу своими ветвями, была расколота молнией! Половина ее лежала на кровле, половина – на земле. Она давно уже не плодоносила, да и прежде груши ее были невкусными, но все привыкли к тому, что листва этого дерева с весны по самую зиму украшала крышу дома.
В полях ливень тоже наделал немало бед, но люди все же радовались: град был бы для колосьев куда опаснее. Ближе к вечеру, когда земля немного подсохла, пан отец направился к шлюзу – по обыкновению, в башмаках; бабушка встретила его, когда шла в замок. Он рассказал, что дождь немного попортил фрукты в его саду, угостил ее понюшкой табаку и спросил, куда это она собралась; услышав, что к княгине, он кивнул, и на том они расстались.
Пан Леопольд, судя по всему, получил приказ немедля проводить бабушку к княгине, потому что без малейших проволочек отворил перед ней дверь в маленький салон, где ожидала ее хозяйка замка. Она была одна. Когда бабушка, получив приглашение садиться, осторожно опустилась на стульчик, княгиня сказала:
– Мне по душе твои простодушие и искренность; я полностью тебе доверяю и очень надеюсь, что ты откровенно ответишь на мои вопросы…
– Да как же иначе, милостивая пани, спрашивайте, конечно, – ответила бабушка, недоумевая, чем она может быть полезна княгине.
– Ты сказала вчера: «В родных краях барышня увидит то, что мило ее сердцу, и на щеках ее вновь расцветут розы». Твои слова прозвучали так многозначительно, что я призадумалась. Я не ошиблась, ты говорила это с каким-то умыслом?
