– Княгиня поехала в лесничество, – ответила девушка. – Я попросила разрешения остаться, чтобы прогуляться по окрестностям, немного порисовать и навестить вас. Пани княгиня заедет за мной сюда.
– Сам Бог ее ко мне посылает, – обрадовалась бабушка. – Надобно мне только фартук сменить, собаки так и норовят его перепачкать своими лапами. Погодите, милая барышня, я скоро вернусь! – И бабушка быстро скрылась за дверью, чтобы через несколько минут предстать перед гостьей в чистом фартуке; на голове у нее был свежий платок, на шее – свежая косынка, а с собой она несла белый хлеб, мед, сливочное масло и сливки. – Милая барышня, не угодно ли вам чего-нибудь отведать? Отрежьте себе хлеба, он свежий, вечерней выпечки. Только давайте перейдем в сад, там больше зелени. Правда, липа тоже дает тень, и я люблю сиживать под ней; да и вся птица домашняя тогда у меня на виду – бродит себе вокруг или в земле копается…
– Давай останемся под липой, здесь так хорошо, – перебила графиня, забирая у бабушки принесенное угощение. Она без всякого жеманства отрезала кусок хлеба и принялась есть и пить: Гортензия знала, что очень бы обидела бабушку, если бы ни к чему не прикоснулась. Потом она раскрыла свой альбом и показала бабушке рисунки.
– Батюшки, да тут же вся наша долина, и луг, и косогор, и лес, и плотина… А это, кажется, Викторка?! – удивленно вскричала бабушка.
– Она очень подходит к здешнему уединению. Я недавно встретила ее на косогоре; эта женщина плохо выглядит. Нельзя ли ей как-то помочь? – с состраданием в голосе спросила графиня.
– Ох, милая барышня, телу-то помочь можно, да что ей в той помощи, когда нет главного – разума! Душа бедняжки блуждает в потемках, и Викторка живет, точно во сне. Думаю, Господь смилостивился над ней, когда отнял память о пережитой ею боли. Если бы она вдруг обрела рассудок, то, боюсь, могла бы и душу свою погубить от отчаяния, ведь она… Ну да Бог простит ее, она согрешила, но и настрадалась потом так, как и врагу не пожелаешь. – Бабушка умолкла и перевернула страницу альбома. – Боже мой, вы нарисовали Старую Белильню, и наш дворик, и липу! А вот и я, и детишки, и собаки – словом, все! Господи Исусе, довелось же мне увидеть такое чудо! Вот бы наши тоже посмотрели! – с удивлением восклицала бабушка.
– Я никогда не забываю людей, которые мне по душе, – объяснила Гортензия. – Но чтобы их облик действительно навсегда сохранился в моей памяти, я рисую их портреты. И переношу на бумагу места, где мне было хорошо. А эта долина так прекрасна! Бабушка, ты позволишь мне нарисовать тебя? Детям на память.
Бабушка покраснела и смущенно покачала головой:
– Меня, старуху? Нет, барышня, ни к чему это…
– Бабушка, прошу тебя! Вот останешься ты опять одна дома, и я приду и нарисую тебя; а потом отдадим твой портрет внучатам.
– Ну, коли вам так угодно, милая барышня… – нехотя согласилась старушка. – Но пускай об этом никто не знает, а то еще решат, будто я на старости лет тщеславной стала. Пока я жива, не нужен им мой портрет, а как умру, так мне и дела до него не будет.
Графиня Гортензия понимающе кивнула.
– Но где же вы, милая барышня, всему этому научились? Я и не слышала прежде, чтобы женщины рисовали… – спросила бабушка, листая альбом.
– Людям нашего круга приходится обучаться очень многим вещам, чтобы было чем занять время. Но мне больше всего понравилось именно рисование, – ответила гостья.
– До чего же красиво! – заметила бабушка, разглядывая вложенный между страницами рисунок. На нем была изображена поросшая лесом скала, о подножье которой бились морские волны. На вершине стоял юноша; сжимая в руке розовый бутон, он смотрел на море, на видневшийся вдалеке парус корабля.
– Это тоже вы рисовали? – спросила бабушка.
– Нет, это работа художника, который обучал меня живописи, – тихо ответила графиня.
– Значит, это он сам?
Гортензия промолчала; залившись румянцем, она поднялась со скамьи:
– Кажется, сюда едет пани княгиня.
Бабушка уже обо всем догадалась; теперь она знала причину душевных страданий юной девушки. Нет, пани княгиня еще не приехала. Графиня снова села, и бабушка ловко подвела разговор к истории Кристлы и Якуба Милы. Она призналась гостье, что хотела бы обсудить ее с княгиней. Барышня Гортензия горячо поддержала это намерение и тоже пообещала замолвить словечко за двух влюбленных.
Наконец появилась княгиня; она пришла пешком по тропинке, а ее экипаж ехал по дороге. Сердечно поздоровавшись с бабушкой, она протянула Гортензии букетик, прибавив:
– Ты ведь любишь дикие гвоздики. Вот, собрала их для тебя, пока шла полем.
Графиня поклонилась, поцеловала княгине руку и прикрепила букетик к корсажу.
– Это слезки, – сказала бабушка, взглянув на цветы.
– Слезки? – удивились дамы.
– Да, слезы Богородицы. Так называют этот цветок. Когда Иисуса Христа вели на Голгофу, его мать следовала за ним, и сердце у нее разрывалось от горя. Увидела она в пыли капли крови своего сына и заплакала, и из слез Богородицы и Христовой крови выросли на крестном пути такие вот цветочки, – рассказала бабушка.
