И княгиня пристально взглянула на старушку.
Бабушка ничуть не смутилась. Немного поразмыслив, она ответила со всей возможной прямотой:
– Да, я нарочно сказала это. Что было у меня на уме, то и слетело с языка. Мне, милостивая пани, хотелось, чтобы вы кое-что заметили. Вовремя сказанное слово бывает порой дороже золота.
– Так ты повторяешь то, что услышала от графини?
– Боже упаси! Милая барышня вовсе не из тех, кто горюет прилюдно… Ну да кто сам страдал, тот все примечает. Не всегда человек может скрыть то, что его терзает, вот я и догадалась.
– О чем ты догадалась? Что навело тебя на такие мысли? Скажи мне – и поверь, что спрашиваю я об этом не из пустого любопытства. Мною движет любовь к ребенку, который дорог мне как родной. Я волнуюсь за мою Гортензию… – с тревогой в голосе проговорила княгиня.
– Я перескажу вашей милости, что слышала, в этом нет ничего дурного, да и хранить секрет я не зарекалась, – ответила бабушка и передала княгине свой с графиней разговор, который касался и болезни девушки, и ее помолвки. – Одна мысль ведет за собой другую, – объясняла старушка. – Издалека все зачастую представляется не так, как вблизи, а ум-то у каждого человека свой. И вот, милостивая пани, что мне подумалось: не дала ли молодая графиня согласие выйти за того графа лишь потому, что хотела угодить вам? Когда вчера я смотрела на нее, сердце мое готово было разорваться от сострадания. Мы разглядывали красивые картинки, которые она рисовала, и вдруг на глаза мне попалась одна, писанная, как я поняла, тем художником, что учил ее, и им же ей подаренная. Я спросила, не он ли сам на этом рисунке… Ну, старые люди – они же как дети малые, все-то знать хотят… А она зарделась, точно маков цвет, и молча встала с глазами, полными слез. Мне, ваша милость, этого хватило, а уж вам решать, права старая бабушка или нет.
Княгиня поднялась с кресла, прошлась по комнате и проговорила негромко, словно размышляя вслух:
– Ничего-то я не замечала! Гортензия всегда такая веселая, такая послушная. И она ни разу не упоминала его имени.
– Что ж поделаешь, – ответила старушка, – натуры-то у всех разные. Кто-то не бывает доволен и счастлив без того, чтобы не известить весь мир о своих бедах и радостях, а кто-то таит все в самой глубине своего сердца и уносит с собой в могилу. Такие молчуны редко откровенничают. По-моему, люди подобны разным травам. Одни растут повсюду, на каждом лугу и на каждой меже, так что ходить за ними далеко не нужно. Другие же скрываются в гуще леса и вынуждают меня заглядывать под листочки на земле и даже, не жалея труда, взбираться на крутые склоны и перелезать через каменные глыбы. И пускай руки мои бывают исколоты колючками, а ноги гудят от усталости, но такая вот редкая былинка вознаграждает меня сполна. Баба-травница, что порой спускается к нам с гор, всегда говорит, доставая из своего мешка душистый мох: «Много сил я потратила, пока искала его, но и воздаст он мне сторицей». Мох этот пахнет фиалками и зимой напоминает о весне… Простите, милостивая пани, вечно я сбиваюсь на другое. Я только прибавлю еще, что барышня Гортензия, может, была прежде весела потому, что жила надеждой, а теперь ее больше нет, вот любовь ее и разгорелась с новой силой. Часто же так случается, что стоит нам чего-то лишиться, как мы начинаем ценить это вдвое больше.
– Спасибо за правду, тетушка, – сказала княгиня. – Не знаю, принесет ли она мне пользу, но главное для меня – видеть Гортензию счастливой. Многим же моя воспитанница будет тебе обязана, ведь ты открыла мне глаза на истинное положение вещей! Хорошо, больше я тебя не задерживаю. Приходи завтра в замок вместе с внуками – графиня начнет рисовать вас всех.
С этими словами княгиня отпустила бабушку; старушка уходила очень довольная, в уверенности, что сделала доброе дело.
Поблизости от дома бабушка повстречала пана лесничего; вид у того был встревоженный, и шагал он очень быстро.
– Послушайте только, что у нас случилось! – обратился он к бабушке.
– Вы меня пугаете! Говорите же!
– Викторку убило молнией!
Бабушка всплеснула руками и какое-то время не могла вымолвить ни слова; две большие слезы скатились по ее щекам.
– Господь любил ее, так пожелаем же ей обрести покой! – наконец проговорила старушка.
– Легкая смерть! – добавил лесничий.
Тут из дома показался пан Прошек с женой и детьми; услышав страшное известие, все застыли как вкопанные.
– Я ведь окликал ее в самом начале грозы, мне было страшно оттого, что она стояла под деревом. Я и кричал, и руками махал, но она только смеялась. Значит, я видел ее тогда в последний раз. Земля ей пухом.
– А кто же ее нашел?
