– Я пошел осматривать лес – не наделала ли гроза убытку; поднялся на холм, к сросшимся елям, тем, что стоят над пещерой Викторки, и вижу – лежит что-то под хвойными лапами. Я крикнул – оно не шевелится, я задрал голову, чтобы посмотреть, откуда нападало столько веток, а с обеих елей с внутренней стороны кора точно нарочно содрана. Вот упавшие ветки-то и укрыли тело. Я их разгреб – а там Викторка, мертвая. Я коснулся ее – она уже похолодела. С левой стороны от плеча и до ноги одежда ее была сожжена. Она, верно, радовалась грозе – всегда смеялась, когда видела молнии, вот и взбежала на вершину холма, откуда хорошо все видно, и встала под ели. Там-то смерть ее и настигла.
– Как и наше грушевое дерево, – печально кивнула бабушка. – И куда вы ее перенесли?
– Пока к нам в лесничество; я сам займусь ее похоронами, хоть друзья меня и отговаривают. Я уже побывал в Жернове, сообщил тамошним о ее смерти. Вот уж не думал, что мы так скоро ее потеряем. Я буду скучать по ней! – промолвил лесничий.
Тут из Жернова донесся до них звук погребального колокола. Все перекрестились и принялись читать молитвы. Колокол звонил по Викторке.
– Позвольте взглянуть на нее! – попросили дети.
– Разве что завтра, когда ее обрядят и положат в гроб, – ответил лесничий и ушел, понурившись.
– Не будет больше Викторка приходить к нам, не будет петь у реки; она уже на небесах! – переговаривались между собой дети, возвращаясь к своим делам. Они так опечалились, что даже позабыли спросить бабушку, видела ли та графиню Гортензию.
«Конечно на небесах, а как же иначе? – думала бабушка. – Довольно она настрадалась на земле!»
Весть о гибели Викторки быстро разнеслась по долине; все тут ее знали, все ей сострадали и потому считали, что лучше было ей покинуть этот мир. И вот Бог послал ей смерть – такую, какой редко умирают люди. И если раньше о ней говорили с жалостью, то теперь с почтением.
Когда назавтра бабушка пришла с детишками в замок, чтобы графиня начала рисовать их портреты, княгиня тоже завела речь о Викторке. Гортензия, услышав, что покойную очень любили и в Старой Белильне, и в лесничестве, пообещала перерисовать тот свой рисунок, что показывала бабушке (на котором Викторка стояла под деревом), и для пана лесничего, и для Прошековых.
– Гортензия скоро уедет, вот и хочет на прощание вас порадовать. Она бы с удовольствием захватила всех вас с собой! – улыбнулась княгиня.
– Нет большей радости, чем быть среди любящих людей; и нет большего удовольствия, чем доставлять радость близким, – сказала бабушка.
Детям их портреты очень понравились – про бабушкин никто из них не знал; вдобавок графиня посулила им награду, если будут сидеть смирно, и они изо всех сил старались не шелохнуться. Бабушка внимательно наблюдала за тем, как под умелой кистью юной художницы возникают на холсте дорогие черты, и одергивала внуков, если те все-таки делали попытки шалить.
– Ян, не вертись, ты же не хочешь, чтобы барышня Гортензия нарисовала тебя неправильно. А ты, Барунка, не морщи нос, как кролик, а то такой на картине и выйдешь. Вилимек, не вздергивай плечи, ты же не гусь, который машет крыльями, когда теряет перо! – Аделке же, которая, забывшись, принялась было сосать палец, бабушка сказала строго: – Постыдилась бы! Ты ведь уже такая большая, что можешь сама хлеб резать; вот возьму когда-нибудь и поперчу твой пальчик.
Графиня радовалась гостям и тому, что ей хорошо рисуется, и оттого часто смеялась. Ее лицо становилось свежее день ото дня, и щеки напоминали теперь своим цветом если не розы, то яблоневый цвет. Девушка повеселела, взор ее прояснился, глаза сияли; она расточала всем улыбки и старалась в разговоре непременно упомянуть то, что было заведомо приятно ее собеседнику. Иногда она взглядывала на бабушку, и тогда глаза ее увлажнялись; отложив кисть, она подходила к старушке, гладила ее седые волосы, обхватывала обеими руками ее голову и целовала в бледный лоб; а один раз даже низко наклонилась и поцеловала ей руку.
Бабушка этого совершенно не ожидала и едва смогла выговорить:
– Да что вы такое надумали, барышня! Не годится эдак вот со мной!
– Я знаю, что делаю, тетушка, мне есть за что тебя благодарить, ты стала моим ангелом-хранителем! – И графиня опустилась перед старушкой на колени.
– Благослови вас Господь и ниспошли заслуженного вами счастья, – промолвила бабушка, положив руку на лилейно-белый лоб юной графини. – Я буду молиться за вас и за ее милость княгиню. Хорошая она женщина!
