– Ну-у-у-у… Он такой… Серенький, – начали подробное описание товарищи бывалые охотники. – Клювик у него еще такой, вытянутый. Как шило. Длинный! И ноги длинные. Очень ноги у дупеля длинные. Он на них по болотам шастает и разных червячков своим клювом из тины вылавливает. Тем и сыт бывает.
Он еще звуки затейные произносит, – припомнили они. – Будто кто в вологодскую свистульку воды налил и изо всех сил туда дует. Долго так дует.
– Буль, буль, буль… Клю, клю, клю… Фить, фить, фить… – изобразил один из охотников, по всей видимости, знакомый с дупелем ближе всех остальных. Изобразил и для наглядности руками, как крыльями, по воздуху помолотил.
В общем, по всему получалось и именно так в голове у Ромы сложилось, что дупель – это какой-то среднерусский страус в миниатюре, вооруженный длиннющим клювом, бродящий по талдомским болотам и сотрясающий воздух душераздирающими воплями похлеще хваленой собаки Баскервилей. А на такую жуткую зверюгу и поохотиться было бы не грех.
Рому, который сразу же отказался пешком по болоту шастать, усадили «в номер» на самой опушке леса, где та с болотом соприкасалась, и наказали, ежели дупеля увидит, немедленно того застрелить. Рома немедленно застрелить клятвенно пообещал и, выбрав кочку посуше, устроился на ней в ожидании банкета, который в ознаменование успешной охоты каждый раз бывает, конечно же. Присел, задумался, в нирвану будущего застолья мыслями погрузился, и охота прошла мимо него.
Все же остальные охотники где-то там по болоту дружной гурьбой носились и во все движимое и недвижимое кто с упора в плечо, а кто и с бедра чуть ли не очередями палили. К несчастью, в этот раз у них кого-нибудь убить не вышло. Как я уже и рассказывал, местные утки и бекасы, хорошо знакомые с календарем охотничьих сезонов, еще с прошедшей полуночи укрылись в недоступных человеку местах и теперь, сидя в бобровых хатках, заячьих норах и беличьих дуплах, заговорщицки друг другу подмигивали и ехидно хихикали над неудачливыми охотниками. Охотники, конечно же, расстроились, но не до конца, не до полного упадка духа. Ведь оставался же еще торжественный банкет на охотничьей завалинке, где, развалившись вальяжно и приняв «пятьдесят для сугреву» (куда же без этого), можно было уподобиться персонажам картины великого художника Перова и от всей души поведать друг другу многочисленные истории о других, более удачных охотах. И даже о рыбалках. Удачных таких рыбалках, где на японскую леску «ноль четырнадцать» была выловлена гигантская щука, на днях сожравшая сельского теленка, опрометчиво зашедшего в речку водицы попить. И будет от героев картины незабвенного Василия Григорьевича наших охотников отличать такая маленькая и незначительная деталька, как отсутствие добытой дичи. Но азарта в глазах и вооружения, вокруг них разбросанного и разложенного, будет куда как больше, чем в перовских «Охотниках…» Оттого и двигалась ватага друзей-охотников к месту привала пусть и немного расстроенная, но все ж таки возбужденная от предвкушения будущего пикника на пленэре.
Путь их пролегал как раз мимо засидки Романа, и в планы входило его, Романа, с собой забрать, сообщив тому: «Все, Рома, отстрелялись! Суши весла». Ровно с этой целью, весело переговариваясь, как раз на место засидки Ромы и вышли. Роман, заскучавший от отсутствия хоть какого-нибудь движения и желая немного скрасить время непривычного для него действа – охоты, сидел на березовом пеньке, расположившемся у самой границы леса и болотины. Ружьишко свое, тщательно начищенное, но так ни разу и не стрельнувшее, положил он на колени и, уперевшись в него локтями, задумчиво курил. Судя по окуркам, разбросанным вокруг пня, курил Рома уже не первую, и даже не вторую сигарету. Глубоко затягиваясь едким дымом, Рома задерживал его на некоторое время внутри организма и потом неспешно выпускал изо рта плотной струей. Впрочем, в том, как и что курил Роман, было совсем не главным в той картине, которая привела всех остальных охотников в оторопь и недоумение. Нет. Другое заставило оцепенеть охотников.
Напротив Ромы, на расстоянии полутора вытянутых рук, потряхивая смоляными перьями, запрокидывая голову и клокоча горлом, гоголем ходил здоровенных размеров глухарь! Да что там гоголем? Да для того чтоб одного этого глухаря вылепить, потребовалось бы не менее десятка пусть и симпатичных, но все ж таки небольших размерами морских уточек с таким привычным названием «гоголь». Гоголь – он что? Так себе, мелочь водоплавающая, ну никак не больше килограмма мяса в себе содержащая, а глухарь, что теперь перед Ромой тем самым гоголем расхаживал, судя по размерам, ну никак не меньше десяти килограмм живого веса в себе содержал. И это не считая перьев, клюва и когтей!
