Ну и вот расхаживает, стало быть, этот птичий царь среднерусского пернатого царства и что-то там такое на своем глухарином языке кудахчет и квохчет. А Рома из себя струи дыма пускает, на него с нескрываемой скукой смотрит и никаких охотничьих инстинктов не проявляет. Вот эта-то картина как раз и заставила всех охотников разом остолбенеть и некоторое время в глубокой задумчивости эту парочку рассматривать.
Странными тут были оба. И Рома, и глухарь. Он же, глухарь этот, птица, хоть слухом и обделенная, а все ж таки за тысячи лет эволюции выживать приученная, и беду, которая его из жизненных объятий вырвать может, всегда за три версты чувствовать должен! Это он разве что на току, когда перед другими петухами своим умением громко поорать хвалится, может быть, бдительность и теряет, ну так это же не всегда, это же только один раз в году и бывает. И то только в дружном мужском коллективе. А тут бродит себе один-одинешенек, что-то там себе в клюв щебечет и перьями черными поблескивает. И сезон-то вроде совсем не матримониальный, чтоб из-за серой курочки рассудок и осторожность полностью потерять, и Рома на другого глухаря, перед которым боевые пляски устраивать нужно, не похож вовсе. Да и разит от Ромы табачным дымом так, будто где-то поблизости семь гектаров тайги горит.
А зверь лесной и птица дикая, как вы сами понимать должны, сильно не любят, когда лес горит, и потому от запаха дыма обычно подальше уйти стараются. За исключением некоторых медведей, которые очень человеков кушать полюбили. Те как раз напротив, как только дымок костра, туристами на привале разведенного, учуют, так сразу считают, что им сегодня к ужину редкий деликатес припасен, и сразу к источнику приятного аромата прийти норовят. Но это редко. Это исключение из правил. Но глухарь же не медведь! Он же человеческими жертвами не питается! И потому, как всякий разумный житель лесного хозяйства, от запаха дыма аж бегом скрываться должен. Ан нет, не бежит. Рома в него чуть ли не кольца пускает и целой табачной лавкой всю округу провонял, а этому хоть бы хны. Нюхает и приплясывает. Не убегает, зараза.
Это уже потом, когда ситуацию по косточкам раскладывали и случившееся анализировали, в отношении глухаря несколько версий на свет Божий произвели. Была мысль, что глухарь этот прожил так долго, что, помимо отсутствия зрения, чем его природа при рождении наградила, он по старости лет еще и слух полностью потерял. А запаха дыма он не чувствовал, потому как у него нежданно инфлюэнца случилась и, в носоглотке микробами размножившись, нос, сиречь клюв, ему полностью заложила. Потому и не видела птица несчастная, не слышала и унюхать ничего не могла. Беззащитное животное, одним словом.
Была также идея, что глухарь этот, скорее всего, птичий самоубийца. Да-да, самоубийца. А что, у птиц нервных срывов или психики неуравновешенной случиться не может, что ли? Наверняка может. Кто же его знает, что у этого конкретного глухаря в его непростой жизни произошло? Может, его на днях жена глухариная бросила? Или того хуже – яйцо черного цвета в семейное гнездо снесла. А может, он в карты так проигрался, что все, его предками за много поколений нажитое, в один вечер в пух и прах спустил? Да мало ли по какой причине нервные глухари в петлю лезут. Вот и с этим, видать, что-то такое приключилось, что он на своей никчемной жизни раз и навсегда крест решил поставить. Ну, а так как веревки и рук у него не имеется, а потому петлю связать у него не из чего и нечем, решил он либо утопиться, либо охотнику под ружье кинуться. Понятное дело, в болоте ему утопиться сложновато было, вот он под Ромино оружие как раз и вышел. Вышел и ну давай круги нарезать, Рому в себя пальнуть прельщая.
В общем, теорий про глухаря хватало. Только подтвердить или опровергнуть ни одной не получилось, потому как глухарь, все ж таки каким-то чудом большую толпу охотников почуяв, экзерсисы свои немедленно закончил и с громким шумом в лес умотал. Не догонишь его теперь и не расспросишь. Рому же, в отличие от глухаря, потому как он никуда не упорхнул и не убежал, обо всем расспросить, конечно же, можно было. Его и расспросили.
– Ты чего, – говорят, – штафирка гражданская, даже при оружии будучи, такую славную промысловую птицу вместо того, чтоб к собственной славе и общему удовольствию в неравной борьбе как охотничий трофей добыть, как слона в зоопарке, рассматривал?
– Что же ты, – говорят, – тюха-матюха вислоухая, такой прекрасный шанс упустил и друзей соохотников своей удивительной удачей не порадовал? Блэт!
– Тебе же, – говорят, – михрютка сиволапый, туточки даже и стрелять-то не нужно было!
– Ты, – говорят, – петуха этого и вовсе прикладом пришибить мог бы! Взял бы покрепче свое прекрасное ружьишко за самый что ни на есть ствол да и треснул бы ему по башке со всей строгостью пролетарской ненависти! И был бы нам всем тогда и трофей, и дружеская радость за тебя, такого славного зверолова.
