– И то, – продолжал Михаил, – это если только его, сердешного, остальные раньше не порешат и у него, бедолаги, до сих пор добежать получится. Так что, дорогой московский начальник, сидите себе здесь в безопасности, охотой наслаждайтесь и свежий воздух нюхайте. Ну а как мы его, стало быть, загоним, так в ту же секунду вас обратно позовем, – сказал он. – А теперь пойдем мы. Недосуг нам тут с вами.
Сказал и, развернувшись на каблуках, умчался в сторону основных охотничьих действий.
В медвежьей физиологии Егор разбирался слабо и предпочел поверить на слово местному и оттого наверняка умудренному в этом вопросе жителю. Потому с совершенно спокойной душой и сердцем Егор неспешно спустился в распадочек и расположился ровно там, куда ему было пальцем указано. Сухой мороз никак не больше десяти градусов, яркое синее небо с не менее ярким солнцем в зимнем зените и поэтический пейзаж белых берез на девственно-чистом снегу уволокли мозг и нервную систему Егора в глубокий минор и полное умиротворение. Он присел на корточки, прислонившись спиной к березке толщиной ну никак не больше лопатного черенка, уложил ружьишко на колени и закурил. Жизнь казалась прекрасной, и далекие звуки начавшейся охоты только укрепляли его в радостном восприятии бытия. Достав вторую сигарету, Егор подумал: «Наверняка скоро прибьют! Вон как расшумелись», – и мысленно поблагодарил егерей за такое прекрасное место, выбранное ими для его участия в охоте.
Но неприятность все же случилась.
Медведь, поднятый ото сна настойчивыми и бесцеремонными охотниками, спросонья кинулся не в том направлении, которое ему в своих планах люди напроектировали. Не туда, где его десяток стволов смертоносных поджидал, а совсем в другую, охотникам не нужную сторону. А что? Медведь тоже право на ошибку имеет! Он, может быть, во сне что-то приятное рассматривал и до весны с этим приятным расставаться не планировал, а тут на тебе – понаехали и давай на весь лес орать, палкой ему в берлогу тыкать и тем самым ото сна отвлекать! Вот он, со сна злой и заполошный, и попутал направления: не ровной пулькой из берлоги в сторону охотников вылетел, а как-то странно изогнувшись и верхний сугроб над берлогой проломив, в обратную от смерти сторону размашистым аллюром поскакал. Как раз в сторону Егора и понесся.
Понесся и через десяток минут по вершине одной из сопок к благодушествующему Егору как раз и заявился. О том, что медведь с горы из-за коротких передних лап бегать не любит, Егору рассказали. Ага, молодцы, понимаешь. А медведю-то не рассказали! И потому он, не будучи в таком вопросе осведомленным, по уклону сопки не хуже заправского спринтера в сторону Егора припустил. Не хуже боевого скакуна в резвом аллюре! И заметьте, друзья мои, он, медведь, вопреки предсказаниям своего егерского тезки, при этом ни одного разочка о передние лапы не запнулся и даже попытки мордой о землю треснуться не предпринял. И вот непонятно, то ли егерь Михаил в своих знаниях о медведях был неглубок, а в прогнозах будущего опрометчив, то ли медведь в этот раз попался нестандартный. Равнолапый какой-то.
Ну а дальше законы неизменности течения времени, высеченные в граните, неожиданно дали сбой, и события, на самом-то деле уложившиеся в десяток секунд, по ощущениям Егора растянулись на добрую неделю. Все происходило не просто как в замедленном кино, а так, будто кто-то сидит и смотрит замедленное кино в замедленном кино. События разворачивались плавно, тягуче и почти что без звука. Егору казалось, что медведь спускается с холма на скорости беременной улитки и с неотвратимостью девятого вала. Искрящийся снег, плотным облаком окутывавший лохматую громадину, и дикая, первозданная сила, просто хлещущая в каждом движении косолапого, могли бы написать восхитительную картину, захватывающую дух и восторгающую взгляд любого зрителя, ставшего свидетелем этого удивительного снисхождения медведя с горы. Любого при одном-единственном условии: он, этот любой, со стороны, а лучше в телевизоре на это дело смотреть будет.
Егору же, на которого с холма больше полтонны живой ярости лохматой лавиной накатывалось, было не до эстетической услады и утонченного любования удивительным зрелищем. Адреналин, выработавшийся в таком количестве, что практически полностью заменил собой всю кровь в организме, хлынул в мозг и, взорвавшись там атомной бомбой, оглушил и парализовал Егора, превратив его в деревянный тотем с отвисшей челюстью и выпученными глазами. Желудок и кишечник взбурлили волной перистальтики, предшествующей одноименной с медведем болезни, и с громким звуком выбросили в мир зычную волну залпов метеоризма. Где-то в глубине парализованного мозга Егор порадовался тому, что сегодня ничего еще покушать не успел, и округу окатили исключительно звуковые и ароматические волны, не покрепленные элементами твердой фракции.
