Опять нахлынули воспоминания, и Бахчанов долго смотрел на карточку. Несколько удивило, что на ее оборотной стороне не было никакой надписи. Неужели Таня не могла что-нибудь приписать? А быть может, все это сделано не случайно? Надо знать Промыслова. Он ведь противник всяких сентиментальностей. В интересах дела он не прочь использовать даже самую маленькую оказию. И вряд ли бы он ограничился только пересылкой столь невинной вещицы, как фотографическая карточка. Разглядывая ее, Бахчанов невольно обратил внимание на едва заметный паз в ней. Паз этот был лишь слегка заклеен. Раздвинув паз с помощью ножа, он увидел внутри картона сложенный в несколько раз тонкий чистый лист бумаги.
Но вспомнив забытую традицию — прибегать в исключительных случаях к молоку как к своеобразным химическим чернилам, Бахчанов тотчас же сделал пробу над лампой. И сразу стали заметны слегка обозначившиеся буквы. Значит, письмо!
Пришлось проявлять его по-настоящему. Почерк был Промыслова, бисерный, ясный.
"Да, дорогой мой Алексис! — писал он. — Только так могу поделиться с тобой некоторыми моими впечатлениями, находясь сейчас гораздо ближе к тебе, чем месяц назад. Кажется, не видел тебя сто лет и, попав на берега мятежного Дона, случайно узнал от ростовских друзей, где ты. Дар послал, каюсь, без ведома Т. Е. Карточку я выпросил у нее для себя. Это была подходящая возможность переслать тебе весточку.
Т. Е. по-прежнему терзает мысль о несчастном Л, С ним без перемен, хотя мы и подняли шум о пересмотре дела.
Могу также сообщить о нашем славном И. В. Б. В Екатеринославе Ваня совершил смелый побег из тюрьмы, перепилив решетку пилкой, спрятанной в подметке. Чуть ли не одновременно с ним из Киевской тюрьмы бежал Грач. Киевский побег был коллективный. Бежало десять искровцев. События эти, можно сказать, легендарные, что, впрочем, неудивительно, если вспомнить, в какую эпоху мы живем. Преодолевая всяческие препятствия, беглецы в разное время и разными путями перебрались за границу и попали в лондонскую редакцию "Искры". Понятно, с какой радостью они там были встречены нашим дорогим Стариком.
Но кое-где есть и тяжелые провалы. Все мы остро переживали арест Ладо. В том же городе черного золота догнала беда и нашего старого друга Васю Ш-ва. Слепнет Илья Муромец. Бакинские друзья опасаются полной потери зрения. Повидай его, если ветры буйные занесут тебя в ту сторонку, и кланяйся ему от нашей старой питерской когорты.
Слыхал, какого великолепного петуха пустили харьковские, полтавские и саратовские мужички на "дворянские гнезда"?! Казенная печать все замалчивала, а ведь пылали сотни помещичьих усадеб. Очаровательный фейерверк! Я видел его проездом в Ростов, куда был послан с хорошо тебе знакомым женевским товаром. Там я застал нечто такое, чего еще никогда не видывал на Руси. Началось, как это часто бывает, с простой искорки. Донской комитет организовал стачку в главных ремонтных мастерских Владикавказской железной дороги. Разросшееся событие превзошло всякие ожидания. Из депо многолюдную сходку пришлось перенести в рабочее предместье Темерник, в степную балку, называемую здесь Плугатыревской. Всполошился враг и бросил на безоружных пехоту, кавалерию, артиллерию. Надо отдать должное ростовскому пролетариату. Подобно обуховцам, он "страху не убояхуся". Вот где ростовчане дали крепкого тумака сброду царских холопов! Наши бились палками, камнями, а потом сами пошли в контратаку.
Подобно тому как у Казанского собора ты стащил с седла подъесаула, я получил новое боевое крещение, предводительствуя рабочими из Нахичевани. Личные трофеи невелики: шашка с обезоруженного офицера и сорванные с этого олуха погоны. А потери: несколько ссадин, не считая распоротого пикой новенького моего полушубка. Дело под Темерником, конечно, только цветочки, а ягодки будут впереди. Пусть мы формально считаемся побитыми, но пламя революции уже возгорается. Оно нарастает так же закономерно, как куколка превращается в бабочку, а катящийся в горах снежный ком — в лавину.
Вот пока и все новости. Хотелось бы знать, что ты пережил за эти месяцы? Какие-то тебя, "кавказский пленник", ждут баталии? Если узнаешь мое очередное пристанище, — черкни. Обрадуешь неслыханно.
До скорой встречи на баррикадах!.."
Сидя в поезде, Бахчанов все время возвращался мыслями к письму Глеба. Живо вспомнилась Таня и далекие дни, проведенные с нею в Питере. Но они ушли в прошлое и казались неповторимыми.
И странно: при мысли о Тане рядом с ее образом возникал образ юной гурийки. Но в своем отношении к ней Бахчанов так и не мог разобраться. Он только смутно чувствовал, что та, которая на всю жизнь станет ему другом, — сейчас где-то в неясном будущем, в близком или далеком — пока неизвестно.
