— Пожалуй, — согласился Миха. — Дело тут, видишь ли, дорогой Камо, довольно простое. Парня раскрыли шпики. О том ему сообщила одна девушка. Что делать, нам это понятно. А вот как ему относиться к той девушке…
— Тоже понятно! — подхватил Камо. — Ведь девушка могла быть откровенной только в двух случаях: либо она сочувствует нашей партии, либо ей нравится товарищ как человек. Если она сочувствует нам, тогда надо привлечь ее к нашей работе. Если же ей нравится только товарищ — его партийный долг сделать ее сочувствующей партии. Правильно я говорю? — он вопросительно посмотрел на собеседников. Бахчанов улыбнулся. Ему понравилось суждение этого нелегала, слывшего человеком исключительной смелости и прямоты.
Миха кивком головы согласился с заключением Камо, но только прибавил, обращаясь к Бахчанову:
— В порядке совета: если эта девушка достойна твоего доверия, научи ее быть такой же осторожной, как осторожен ты сам…
Была еще одна конспиративная квартира — полуподвальное помещение, считавшееся столярной мастерской. Сюда Бахчанов явился на ночевку. В столярную пришло еще несколько человек, и с ними Миха Цхакая. Он поделился очередной важной новостью. Оказывается, временно исполняющий обязанности главноначальствующего на Кавказе генерал Малама подписал приказ о введении военного положения по всей Гурии. Туда уже двинут так называемый Рионский отряд под начальством генерала Алиханова-Аварского. Конные и пешие части карателей вместе с артиллерией направляются к станции Нотанеби, с целью захвата Озургет. В то же время граф Воронцов-Дашков, в связи с назначением его наместником Кавказа, приехал из столицы и приступает к исполнению своих обязанностей. Разумеется, хрен редьки не слаще, но какой-то зигзаг во внутренней политике, вероятно, сделан будет, хотя бы только потому, что Воронцов-Дашков афиширует себя умиротворителем, а не карателем. Возможно, что Алиханову приказано будет несколько повременить с кровавой расправой.
Ленин в только что доставленном сюда письме настоятельно советует использовать эту паузу, чтобы остановить палаческую руку, занесенную над гурийскими тружениками. Все должно быть поднято на ноги, организованы протесты, посланы в войска агитаторы, приступлено к созданию боевых групп и хорошо вооруженных отрядов. Надо крепить боевой контакт рабочих и крестьян…
Оживленная беседа затянулась далеко за полночь. Решено было утром выехать в места, охваченные крестьянским восстанием.
Бахчанов улегся у верстака, постелив на стружках пальто, но сразу уснуть не мог.
Ночью в комнату неслышно вошел Камо. Был он в одежде фаэтонщика. Чиркнув спичкой, он постоял, оглядел всех спящих и, увидев рядом Бахчанова, нагнулся и прошептал:
— Не спишь?
— Думы мешают.
Камо усмехнулся, присел на корточки, достал из кармана смятый кулечек.
— Сладкого миндаля хочешь?
— Нет, спасибо.
— Тогда подвинься, пожалуйста.
Он лёг возле Бахчанова, помолчал, потом деловито спросил:
— Мне что-нибудь поручали?
— Ехать в Озургеты.
— Понимаю. Работа среди солдат. А ты не со мной?
— Да, туда поеду и я.
— О, это хорошо, дружище. Поработаем, — и устало вздохнул, — ног не чувствую, вот как набегался. А все из-за шпика. В Сололаках ко мне прицепился.
— Ушел благополучно?
— Не я ушел, а он.
— Это как же?
Камо зевнул, закинул обе руки за голову.
— Рассказывать о себе — только хвастать.
— Опыт друга всегда поучителен. Расскажи.
— Мы поменялись ролями, — шепотом рассказывал Камо, — я подстерег его и схватил. Спрашиваю: "Зачем ходишь за мной? Жить надоело?" Взмолился: "Не губите, Семен Аршакович, семья, дети…" — "Тогда бросай свою подлую должность". — "Брошу, клянусь, брошу". Знаю, что врет. Такая уж их натура. Но отпустил. Иду по Эриванской. Жара, пылища, пить хочется. Разве в кофейню заглянуть? Вдруг смотрю — оттуда выходит знакомая рожа. Опять он. Слежу. Вижу, прошел две улицы и юрк — в ворота. Выглядывает — ищет меня. Я к нему. Он всполошился и наутек. Еще три улицы пробежал, передохнул и посматривает в мою сторону. Издали грожу ему кулаком. Смутился, подлец, и снова бежать. Я не отстаю. Он так ошалел от страха, что даже и к городовому не обратился. Кварталов двадцать гнал, потом надоело. Ну тебя, думаю, к черту. И другой дорогой вернулся в типографию.
Камо снова зевнул.
— Так, говоришь, завтра в Озургеты? Очень хорошо. У меня там есть один знакомый: его зверское превосходительство Алиханов-Аварский! — Камо повернулся на бок и уснул тем крепким сладким сном, каким спят здоровые молодые люди в свои прекрасные двадцать три года…
Из предосторожности Камо с Бахчановым решили ехать в Озургеты не в пассажирском поезде, а в товарном. Верные люди обещали это устроить. А товарные поезда обычно уходят не раньше ночи, и Бахчанов решил в этот вечер повидать Лару.
Темными сторонами улиц он добрался к ее дому. Только в одном окне свет лампы пробивался сквозь занавеску и падал бледным квадратом на черную дождевую лужу.
