Дорога становилась все хуже. Шоссе сменилось узким проселком, переходящим затем в тропу, на которой не могли разъехаться две встречные телеги. С обеих сторон заболоченной дороги тянулись низкие кусты ладанника, перемежающиеся непроходимыми зарослями папоротника в рост человека. А над ними возвышались огромные, в один-полтора обхвата, рослые стволы причудливейших деревьев. Их могучие густые кроны, казалось, запутывались в низко стелющихся дождевых облаках. Были тут дубы, обвитые плющом, словно чудовищной паутиной, были лавры, перевитые как бы рукой титана нескончаемыми лианами — колючей икалой и канатообразным обвойником. Неподвижный и сладковатый воздух был полон неисчислимыми роями всякой мошкары. Она докучливо кружилась над золотистыми шапками азалий, нежно-розовыми гроздьями каприфолей и огнеподобными цветами понтийских рододендронов. Странным и загадочным, каким-то волшебным убежищем сказочных существ казался этот дикий, глухой лес, полный душных испарений.
Возница — приземистый, длинноволосый крестьянин лет пятидесяти, с худым лицом, одетый в изодранную чоху, в шерстяных ноговицах-пачичеби, — всю дорогу что-то напевал себе под нос.
"Причина понятная! — догадывался Васо. — Он продал какой-нибудь мешок кукурузы и едет с деньгами. Это, конечно, радость".
А крестьянину сказал:
— Ты, дядя, и без вина весел.
— Песня веселит, — согласился тот и, погоняя быков, с горечью прибавил: — При моей жизни, да не петь — в гроб надо ложиться.
Они разговорились. Гиго Ладошвили, как звали крестьянина, был жителем того пригородного села, куда направлялся и его седок. Там он арендовал у князя Гуриели клочок земли, сея на ней неизменные гоми[17]и лобио.[18]
— Ну, и как жизнь? — спрашивал батумский паяльщик. — Я вижу, у вас, дядя, добрые быки.
Гиго смеялся:
— Кабы мои! А то ведь арендую у соседа Закро Чечкори.
— Ты же сегодня продавал кукурузу!
— Продавал. Только не свою, а соседа. Занял у него.
— Богач! А чем же вернешь?
— Отработаю. Я всем отрабатывал: князю, казне, моему соседу.
— Вот уж незавидная доля, дядя. Понимаешь, как это несправедливо. Ты отрабатываешь, всем раздаешь свой урожай, что же тебе останется?
— Что может остаться у вечного арендатора? Мозоли на руках.
Гиго горько рассмеялся. У него была своя манера выражать досаду — горьким смехом.
Медленно плелись волы. Перед поворотом дороги два крестьянина рубили огромную дзелькву. Поодаль от них белели свежесрубленные стволы. На этих стволах сидели еще два лесоруба. Тут же паслись кони. Гиго приветственно поднял руку:
— Бог в помощь, земляки!
— Единение и братство, — отвечал ему самый молодой. Остальные молчали, хмуро поглядывая на Васо.
— Для кого стараетесь? — кивнул на бревна Гиго.
Самый молодой из лесорубов сказал:
— Разве ты не слыхал, что к нам на постой едут казаки Алихана?
— Лопни их глаза! — вскипел Гиго. — Уж не нужны ли им рекруты, наш хлеб, наше вино, наши куры?!
— Вот потому-то мы и хотим встретить дорогих гостей, — насмешливо заметил молодой лесоруб и, поплевав на ладони, с яростью принялся рубить каменистый ствол дзельквы.
Близ населенного пункта Васо увидел на придорожном столбе развевающийся красный флаг, а под ним небольшую дощечку с надписью: "Народу не нужно дворянство, а помещикам — земля. Смерть царскому самодержавию, жизнь — демократической республике!"
— А что, — повеселев, сказал Васо, — этот лес далеко не так уж и темен.
Дорога пошла мимо густого ольховника прямо к селению, дряхлая церквушка которого отчетливо виднелась на пригорке. У самого края селения чернели остатки сгоревшего здания. Гиго пояснил:
— Сельская канцелярия. Ее мы сожгли вместе с потрохами: долговыми бумагами и приговорами.
— По-людски сделали, — похвалил Васо.
В селении жизнь шла своим чередом. Мужчины ковали самодельные пики, женщины перекапывали дороги, детишки носились по улице, изображая разведчиков красной сотни. Из-за леса доносились ружейные выстрелы. То рекруты, уклонившиеся от жеребьевки, обучались стрельбе, на случай схватки с карателями.
— Царям теперь нас не легко покорить, — утверждал возница. Васо соглашался с ним:
— Куда там! Для этого надо завоевать всю Гурию. Но если они даже завоюют долины, вам останутся высокие горы. Их же врагам не одолеть вовеки!
Кто-то из приезжих ораторов уже опередил батумского паяльщика: в ограде деревенского храма при свете факелов была устроена сходка.
Сюда пришли дряхлые старики домоседы, с бородами белыми, как вечный снег в горах, и юноши, гибкие, проворные, с душой Автандила, полные отваги, жажды боя за свободу. Были тут и отцы семейств, согбенные от нужды многодумы. Между ними мелькали смуглые и черноокие лица их красивых дочерей.
Молодой батрак из усадьбы бежавшего Гуриели назвал имя приезжего оратора. Будет говорить Ираклий Теклидзе.
Васо вскинул глаза на поджарую фигуру приезжего. Вот новость — Ананий! Старый челябинский куначок, чтоб ему было пусто!
