Он зашелся кашлем, с легким стоном переменил позу и продолжал:
— Подошли зеленые святки. Троицын день. От запаха березовых листочков я словно бы охмелел. Тянет в лес — сил нет удержаться. А он-то вдалеке стоит, свободный да ласковый. Кукукнет там кукушка — в сердце так и стукнет. Опытные из беглых — посмеиваются: вот, мол, и генерал Кукушкин приказ по своему бродяжьему войску отдает — выступать в поход, то есть зовет к побегу. И разве один я собираюсь? Начинаются тайные хлопоты. Кто сбереженную корку хлеба прячет, кто спички, кто раздобытый кусок оленины, а кто отломанный кусок напильника приберегает. В пути-то все сгодится. А он немалый. Тысячи верст.
После того как зашибло меня камнем в руднике, тюремщики перевели на время в команду лесорубов. На свою голову стволы волокли, чтоб новый тын вокруг острога громоздить.
Вот погнали нас в лес. А в нем такая комариная напасть — спасу нет. Искусают, замучают, деться некуда. Да уж ладно. Лишь бы отдышаться на чистом воздухе, а там ищи святой волюшки, коли душой смел.
Рубили, пилили в тот день лес до двадцатого пота. Начальство думает, — это мы силушку за зиму, накопили, некуда ее сбыть. А мы с нетерпением ночки спасительной дожидаемся…
Он на минутку умолк: вошел надзиратель, забрал плошку, запер камеру. Рассказчик снова зашептал:
— И, как стемнело, пошли мы будто за водой. Под ногами не земля, а один зыбун. Провалишься — поминай как звали, уйдешь — твое счастье. Риск. Да уж выбора нет. Побежал наудалую. Побежали за мной еще трое. Часовой заметил — палит из винтовки, кажется, в кого-то попал, кого-то ранил, а я добрел до чащи. Кандалы проклятые мешали, но подобрал их, волочусь дальше. Шишек на лбу себе наставил, да боли не чую от радости. Кабы не стемнело — разыскали бы нас солдаты. Ан нет, все обошлось.
Забрели с товарищем поглубже в чащу, развели там в яме огонь и до самого рассвета кандалы пилили. А чуть заря — что есть духу дальше. Б полдень маленько передохнули — и опять ходу. Да уж не страшна была погоня. Сам посуди, — кто ею займется в тайге-то? Махнули на нас рукой, — все равно, мол, издохнут не от зверя, так от голода. Но ведь вот же и не пропали. Правильно, выходит, поется в той песне:
Встретилась мне шайка чалдонов, тертых бродяг, золоторотцев. Промышляли они где охотой, где золотоискательством, а где просто воровством. Зазорно с такими держать компанию. Так ведь на чужой сторонушке рад и воронушке. Опять же из людей только их-то и повстречал. А они знали дорогу к Уралу, думали пробраться туда. Пошел и я с ними. И чего только средь этих бродяг не пережил и не перетерпел! Тут, как говорится, страху в глаза гляди, не смигни, а смигнешь — пропадешь. Голодно в шайке было. Дрались они промеж собой, что волки, из-за каждой убитой птицы или зверюги. Дрался и я. Голодный-то волк завсегда сильней сытой собаки.
Но зато радовался воле, смолистому воздуху леса, пекся на благодатном солнышке. И все бодрил себя мыслью: хоть хвойку жую, зато на воле живу. А потом, когда полезла из травы ягода да гриб, — приволье сущим праздником показалось.
Да ненадолго. Был в шайке такой коновод, имени своего не помнил, а прозвище имел: Безносый.
