Несмотря на мой малоэстетичный вид, купание звезды балета пользовалось успехом. Как только моя нога ступала на песок, к глазам подносились сотни биноклей и не опускались, пока я не скрывалась в купальне. И все это, конечно, вовсе не для того, чтобы порадоваться моим достижениям в плавании… Вспоминая это, я задаюсь вопросом: что же такого надеялись увидеть любопытные зрители, помимо бесформенных мешков из джерси?
Клео де Мерод, 1896
Но тогда никто «не видел», насколько некрасивы были эти костюмы, поскольку такова была мода. Джентльмены даже находили их слишком откровенными. К тому же русалка в перчатках была знаменитой «королевой красоты», Фриной, которой аплодировали в Гранд-Казино… Поэтому я не могла и трех шагов сделать, неважно в каком наряде, не возбуждая всеобщего внимания.
В Руайане, кстати, наряды я носила очень простые: скромные белые платья из батиста или пике. Вместо шляпки мы с матерью носили широкие чепчики
Успех нового балета не становился меньше в течение всех показов. Мне на сцену бросали букеты, и моя гримерная была полна цветов. «Фрина» подарила мне двойную радость: праздничные выступления по вечерам и прекрасный отпуск с прогулками и купанием днем.
Я получала множество восторженных писем от поклонников, но отвечала только на те, что писал мне жених. Он был обязан сопровождать семью в Нормандию и не мог вырваться ко мне, кроме как однажды и только на сорок восемь часов. Но душой мы все время были вместе, потому что каждый день писали друг другу.
Отношения с коллегами у меня были самые сердечные, исключая лишь Сандрини, которая, несмотря на то что, играя Праксителя, несколько раз на сцене заключала меня в объятия, была со мной холодна как лед. Когда я с ней здоровалась, она лишь слегка наклоняла голову в ответ. Если бы Пракситель ваял Фрину с такой головой, то позировать для статуи Венеры ей бы долго не пришлось.
Вернувшись в Оперу, я заметила — с некоторым, впрочем, удивлением, — что, кроме Замбелли и Бове, ни одна балерина не сказала мне ни слова по поводу премьеры «Фрины», хотя балет наделал много шума. Но я как-то утешилась и с головой ушла в работу. За мной остались все прежние роли в репертуаре, а кроме того, Педро Гайяр дал мне понять, что перспективы у меня самые радужные, и начиналось все с прекрасной роли в новой постановке.
Одним сентябрьским вечером давали «Аиду». Я появлялась в этом балете в роли молодой египтянки, чей костюм был не совсем подобающим. В антракте я пошла в Фойе, там почти никого не было. Вдруг я вижу, как в Фойе входит высокий человек с очень величественными манерами, он слегка прихрамывал и опирался на трость. К моему удивлению, он подошел прямо ко мне, поклонился и представился: «Леопольд II», а потом прибавил: «Я очень счастлив, что мог вами восхищаться сегодня». Далее следовали комплименты моей скромной персоне и тому, как я танцую. Потом он сказал:
— Вы знаете, мадемуазель, что носите очень уважаемую в Бельгии фамилию.
— Сир, я принадлежу к австрийской ветви де Меродов.
Король, ни капли не удивившись, казалось, что он был в курсе, ответил:
— Мадемуазель, я счастлив, что дитя такого знатного рода так красива и так талантлива. Я вас поздравляю.
Снова рассыпавшись в похвалах, Леопольд II удалился, оставив меня в полном недоумении. Почему этот государь, о котором я ничего или почти ничего не знала, решил вдруг поставить меня в известность, что интересуется мною? И как он мог меня вообще заметить в такой маленькой роли, в которой, честно признаться, я не блистала, изображая так называемую дочь Нила? Я голову сломала в поисках ответов, испытывая легкую тревогу, словно чувствуя надвигавшуюся угрозу… К счастью, никто не обратил внимания на наш разговор и никто не подозревал, что король Бельгии был тем вечером в театре — он пришел инкогнито.
