Если новоприобретенный титул мне самой и казался тягостным, то зрителей он совершенно не смущал, напротив, мне аплодировали вдвойне — и как танцовщице, и как королевской фаворитке. Публика всегда довольна, когда ее кумиры получают признание у сильных мира сего. Но такой успех мне самой не очень-то нравился. С другой стороны, ведь и правда: нет ничего недостойного в том, чтобы вызывать любовь у короля и самой испытывать к нему чувства. Во время моего бельгийского приключения известнейшая актриса совершенно не скрывала своих близких дружеских отношений с Эдуардом VII. Но поскольку моя связь с Леопольдом II существовала лишь в воображении сплетников, а не в реальности, мне было не очень лестно чувствовать, что этот несуществующий факт придавал мне бóльшую ценность в глазах окружающих.
Например, Хансен, который никогда не обращал на меня особенного внимания, изменил отношение, как только начал думать, что я государева муза. Он стал смотреть на меня с интересом и вел себя довольно странно: например, столкнувшись со мной за кулисами, смущенно крутился вокруг, почти задевая меня локтями. Я весьма выразительно хмурила в ответ брови, но, кажется, он не понимал, что досаждает мне.
«Младшие солистки» занимали гримерную на двоих. Я делила комнату с Жоржеттой Куа, милой девушкой, которая танцевала очень хорошо. Однажды после репетиции Куа очень спешила, поэтому оделась и ушла до того, как я успела переодеться в городской костюм. Я только-только надела платье, как внезапно дверь резко открылась и передо мной возник Хансен. Шокированная тем, что он вошел без стука, я уже хотела было поставить ему это на вид, как тут он порывисто меня обнял и привлек к себе. На лице у него застыло забавное выражение, точь-в-точь сатир! Я боролась изо всех сил, колотя его кулаками и стараясь вырваться. Сообразив, что я сейчас закричу, он отпустил меня, и я смогла выставить его вон, обойдясь без скандала.
Отказа он мне не простил. С тех пор на всех репетициях и уроках пантомимы он был со мною невыносим, постоянно делал замечания и отпускал на мой счет едкие колкости. Когда я спускалась со сцены за кулисы, он злобно смотрел на меня. Я боялась, как бы ему в голову не пришла еще какая-нибудь безумная идея, и старалась поменьше оставаться одна в гримерной. Но его враждебность все возрастала, я не могла уже и вздохнуть, чтобы он не сказал мне какую-нибудь гадость. Все это становилось настолько неприятным, что я решила поговорить с матерью. Я никогда не рассказывала ей об эпизоде в гримерной, боясь расстроить, но в тот момент мне очень нужен был ее совет, потому что совершенно не представляла, как выбраться из сложившейся омерзительной ситуации. Возмущенная поведением балетмейстера, Зенси сказала: «Не стоит беспокоить Гайяра этой историей. Тебе остается лишь одно — жаловаться Бертрану».
На следующий день, придя в Оперу, я сразу пошла в кабинет Бертрана. Наш административный директор всегда напоминал мне доброго дядюшку: это был довольно тучный человек, с гладко выбритым полным лицом, добродушное выражение которого располагало к доверительным беседам. Мне не пришлось ничего долго объяснять: с первых же слов он понял все и бодро сказал: «Не мучайте себя! Я поговорю с Хансеном так, что все это прекратится».
Клео де Мерод в балетной пачке, конец 1890-х годов
С того дня все пошло обычным порядком. Если Хансен и таил на меня злобу, то показывать этого больше себе не позволял.
Через некоторое время я сдала экзамен на
