Балет моей жизни полностью

Реальность же постоянно давала о себе знать во всех наших разговорах. В конце концов я должна была признаться Шарлю в истинных причинах своего отъезда. Я долго думала, изучая контракт… Моя мать, обеспечивая мою учебу и наше проживание в Париже, уже истратила бóльшую часть своих денег и продала почти всю свою собственность в Австрии. Мой жених должен был понять, что поскольку наша свадьба еще откладывается, у меня остается лишь работа, чтобы поддерживать достойное существование моей матери и свое собственное. При таких условиях было бы безумием отказываться от такого контракта, который позволял мне обеспечить жизнь Зенси так, как она того заслуживала, хоть немного восполнить все, чем она пожертвовала ради меня, и гарантировать нам благополучное будущее. Шарль был слишком совестлив, чтобы не согласиться с моими доводами, и слишком благороден, чтобы настаивать на приоритете собственных чувств, тем более что он видел, как нелегко дается мне отъезд.

Когда все, наконец, было готово, мы решили, что мой возлюбленный будет сопровождать нас до Шербура.

Вот и все кончено. Последние поцелуи, мои слезы, конечно, впрочем, я не уверена, что и он не прятал тайных слез, и мы простились на набережной в порту. Мама, я и верный Тото — все вместе поднялись на палубу маленького парохода, который отвезет нас на трансатлантический лайнер «Шпрея» компании Norddeutscher Lloyd, прибывающий из Бремена.

Путешествие проходило мучительно, почти все время штормило, но на восьмой день после обеда мы прибыли в порт в ясную погоду. Мы были уже готовы, и когда корабль вошел в гавань, над которой возвышалась статуя Свободы с факелом в руке, нам показалось, что нас приглашают войти. Гавань была огромная, в ней могли бы поместиться все порты Франции!.. Два гигантских речных устья, пароходы, пересекавшие их взад-вперед, яхты, лодки, лес мачт, на ними развевались флаги со звездами — все это внезапно предстало у нас перед глазами… Позади всего этого открывался вид на побережье с многоэтажными зданиями, белыми виллами, набережными и опять же мачтами. Нам хотелось любоваться всем этим подольше, полностью погрузиться в созерцание соблазнительной картины…

Но якорь брошен, и тут же, к моему огромному удивлению, трап «Шпреи» наводнили журналисты, сражаясь за право первыми приветствовать Клео де Мерод. Я вдруг осознала, что знаменита… и стою окруженная полусотней любопытных молодых людей с объективами, направленными на меня. Хорошо, что я решила приодеться: на мне было белое кружевное платье, белое мохеровое пальто, большая шляпа, украшенная, как мне казалось, очень эффектно, муаровой лентой. Большинство репортеров говорили по-французски, к тому же моя мать выступала переводчицей. На меня посыпались вопросы: «В каком возрасте вы начали учиться балету?», «Кто были ваши учителя?», «В каких балетах вы танцевали в Опере?», «Вы рады оказаться в Нью-Йорке?» и так далее. Наконец, мы спустились вниз по трапу, но на набережной нас поджидала еще одна группа журналистов!

Внизу нас уже ждал директор театра мистер Уильям Смит, который очень быстро отогнал от меня алчных вопрошателей. Он сразу повез нас в театр — театр Koster and Bial на Бродвее. Там мы поднялись на террасу, где в мою честь был организован прием, и там меня тоже ожидала добрая сотня журналистов. Они тут же обступили меня и начали допрашивать… Требовалось показать им уши и в подробностях рассказать историю со статуей Фальгьера. Затем мне стали задавать вопросы про отношения с Леопольдом II. Я рассказала им о его визите в Оперу, о знаменитой сцене в Танцевальном фойе и о том, что она за собой повлекла. Они быстро записывали, горя нетерпением побыстрее убежать в свои редакции сдавать репортаж для специального выпуска. Когда они, наконец, оставили меня в покое, господин Смит представил меня английскому балетмейстеру господину Оливеру, который только что прилетел из Лондона для постановки моих выступлений. Шампанское лилось рекой, и нам предлагали на подносах сэндвичи и пирожные таких размеров, каких я в жизни не видела.

Клео де Мерод, конец 1890-х годов