Балет моей жизни полностью

Еще из Парижа, по совету Форбе, я заказала в Нью-Йорке номер во французском отеле Martin. Это была большая, светлая, комфортабельная гостиница. Когда я вошла в номер, совсем не прочь отдохнуть после путешествия, приема и журналистов, меня ждал очаровательный сюрприз: на столе стоял огромный букет цветов, наполнявший благоуханием и оживлявший цветом всю комнату. Между двумя прекрасными белыми розами я обнаружила карточку с именем моего жениха. Он оказался настолько изобретательным, что смог связаться с флористом в Нью-Йорке и договориться о том, чтобы к моему приезду в номер доставили этот букет. Такая забота и влюбленность тронули меня и остановили поток неприятных и немного тревожных мыслей, связанных с атаками журналистов. Я сразу успокоилась и даже подумала, что в этой ситуации много веселого: я чувствовала себя под защитой нежной любви Шарля, его письма помогут мне выдерживать неизвестные, непредвиденные и, возможно, неприятные происшествия, поджидавшие меня на чужбине.

Мы репетировали около двух недель в Koster and Bial. Этот театр, декор которого, на мой вкус, был немного отягощен избытком позолоты, во всем остальном был прекрасно оснащен, но у американцев не было почти ничего, что требуется для постановок: ни танцевальной труппы, ни оркестра. Господин Смит хотел поставить спектакль века, пригласил императорский балет и оркестр из Лондона. Выбранное произведение было адаптацией «Фауста», превращенной для такого случая в балет-пантомиму. Артисты играли пантомиму в главных оперных сценах, а потом вступал балет. Я танцевала все соло в очень легкой полупрозрачной пачке. В общей сложности я находилась на сцене больше двух часов, включая паузы, когда на сцену выходили другие балерины танцевать вариации.

Клео де Мерод в сценическом костюме, конец 1890-х годов

Долгожданная премьера прошла с триумфом. В многочисленных нью-йоркских газетах, огромного формата и состоявших из шестнадцати или двадцати с лишним страниц, печатались мои интервью и огромное количество статей с анонсами наших представлений, так что интерес зрителей был подогрет. В городе везде висели огромные плакаты с моим изображением и с такими вот подписями: «The most beautiful woman in the world»[93].

Зал был полон до самых верхних рядов галерки. Публика довольно шикарная, но вечерние фраки у них явно были не в приоритете, и ничего подобного тому роскошному стилю, который я потом увидела в театре в Лондоне, и в помине не было: никаких роскошных вечерних платьев и безупречных фраков с манишками. Но такая, какая была, американская публика мне очень понравилась оживленностью, энтузиазмом и искренностью, чуть ли не доходившей до наивности. Они хлопали и кричали, надрывая легкие.

Обзоры писались потом очень теплые. Спектакль называли «ошеломляющим», а звезду — «пленительной», писали, что в солистке сочетались грация, очарование и талант…

Я выступала шесть раз в неделю по вечерам и два раза утром. Таким образом, в моем распоряжении оставался почти целый день. Вставала я всегда поздно, после завтрака отвечала на ежедневные письма Шарля, и поскольку подробно рассказывала ему обо всем, что происходило со мною, это занимало достаточно времени. Потом мы отправлялись гулять по Нью-Йорку вместе с Тото, который ничему не удивлялся и быстро ко всему привык.

Нашим первым чувством было веселое любопытство, смешанное с испугом. Милый сердцу бульвар Капуцинок, который казался нам шумным, невозможно было сравнить с местными оживленными улицами. Париж стал казаться тихим и спокойным по сравнению с этим огромным, жившим в постоянном движении и шуме городом, где каждый, казалось, торопился по неотложным делам…

Прохожие на улицах Нью-Йорка в конце прошлого века выглядели странно! Они почти не разговаривали, не жестикулировали, не фланировали по улицам без дела, быстро шли, почти бежали, глядя прямо перед собой. Мужчины все выглядели так, будто принадлежали к одному социальному классу: аккуратные, хорошо одетые, спина выпрямлена, голова высоко поднята, но выражение лиц у всех отсутствующее, вид озабоченный. Шли делать «бизнес», и это было единственное, что их занимало. Разве их девизом не была фраза «Business first»[94]? Elevated Railroad[95] — воздушное метро, охватывало весь город своими железными щупальцами, которые содрогались и грохотали под тяжестью двигавшихся вагонов. Оно казалось нам довольно некрасивым, и мы спрашивали себя не без тревоги, не будет ли строившееся тогда парижское метро похоже на эти безобразные конструкции. Cable-cars — кабинки канатной дороги, завоевывавшей тогда мир, тоже издавали ужасавший грохот, проносясь вдоль улиц со всей скоростью. Мы смотрели на мальчишек-разносчиков, часто босоногих, которые бегали по улицам с огромными пачками газет в руках, крича во все горло: «Morning paper! Morning paper!»[96]