Балет моей жизни полностью

Кстати, о напитках, меня удивляло, что везде — в аптеках, кафе и барах — можно было купить огромные стаканы содовой разных видов, очень газированной, с фруктовыми вкусами. Нам это питье показалось довольно приятным. А сейчас, кажется, в американских аптеках можно купить и другие продукты, даже целый обед.

Мне часто приходилось ходить на разные приемы, поскольку они устраивались в основном в мою честь. Например, господин Херст[99], медиамагнат, устроил для меня роскошный обед на своей яхте. Там я встретила, помимо вечных журналистов, несколько супружеских пар, принадлежавших к светскому и деловому миру Нью-Йорка, свою соотечественницу Анну Хелд[100] и английскую актрису Мэри Стадхольм, которая работала в театре, где играла в пьесе Шекспира — по-моему, это была «Как вам это понравится».

Херст — человек внушительного телосложения, с широким плоским лицом и очень светлыми глазами, посадил меня справа от себя и окружил всяческой заботой. Обед, приготовленный французским поваром, был таким же изысканным, как в Cafe de Paris. На мне было нежно-голубое муслиновое платье с вышивкой и вечерняя накидка из горностая. После приветственных тостов мои друзья-репортеры, не меняя пластинки, принялись опять меня «поджаривать». Они желали знать имена моего портного, скорняка, модистки… и имя моего шофера! Они очень удивились, узнав, что такового не существует по той простой причине, что у меня не было автомобиля. Но я им сказала, что все шоферы с улицы Scribe, чьи автомобили припаркованы буквально у моих дверей, сражаются за возможность подвезти меня. Это их очень позабавило. «Конечно, — уверяла я их, — в Париже многое легко решается. Все посемейному». Вид у них был ошарашенный. На следующий день во всех газетах напечатали мое новое интервью, в котором все слова были сильно преувеличены.

В другой раз гранд-отель WaldorfAstoria пригласил лондонскую балетную труппу и меня на почетный прием с шампанским. Восхитительно! Я не рассказываю об этом знаменитом заведении, поскольку о нем все слышали[101].

Потом в Нью-Йорк приехал Форбе, чтобы посмотреть, как идет наш season[102]. Когда он организовывал ангажементы в Америке, директора европейских театров торопили его с отчетами о результатах, чтобы составлять программы будущих сезонов. Это был маленький, совершенно круглый человечек, очень энергичный, предприимчивый, всегда бегущий с поезда на поезд или с парохода на пароход. Хотя по происхождению он был американцем, но постоянно жил в Париже, там же находилась и его контора. Он работал с Англией, Германией, Францией и Америкой. Когда он увидел размер прибыли Koster and Bial, то просто расцвел. По случаю своего приезда он устроил несколько обедов и ужинов, куда приглашал нашего директора, английского балетмейстера и меня.

Не шло даже речи о том, чтобы выезжать из Нью-Йорка. Расстояния в Америке были слишком огромными, чтобы хватило времени на интересную экскурсию. Даже чтобы посмотреть Ниагарский водопад, необходимо было ехать туда сорок восемь часов, а потом обратно. Работа в театре не позволяла мне путешествовать, о чем я очень сожалела.

Несмотря на то что наша жизнь била ключом, а график был напряженным, хотелось обратно в Париж, вернуться к прежней знакомой и привольной жизни. Про Нью-Йорк я бы не могла сказать, что там «все по-семейному». Жизнь американцев проходила в основном не дома, а на улице или на работе, и все постоянно спешили. Для отдыха или беседы они ходили в клубы — мужские и клубы для дам.

Этот молодой народ, сильный и работоспособный, временами производил впечатление истощенности, люди казались охваченными постоянной усталостью — это был результат того, что они постоянно действовали одновременно в разных направлениях, в лихорадочном стремлении «делать деньги». Еще молодые лица часто обрамляли рано поседевшие волосы; сильные и энергичные люди в очках и с слишком большим количеством золотых зубов. Нам рассказывали, что болезни нервов в Америке не редкость. Кстати, в смысле здоровья, очень познавательны были многочисленные рекламные объявления в газетах. Моя мать бегло читала по-английски и все мне переводила, средства от нервов рекламировались больше всего: переутомление, эмоциональное выгорание, а также пудра для восстановления цвета лица и разные другие чудо-пилюли.

Головы наши гудели от постоянного шума Бродвея. Даже мама, большая любительница всего нового, стала тосковать по мирным парижским пейзажам, чистым линиям площади Согласия и Лувру, сине-серым водам Сены и кружащим над ними чайкам… Это не было скукой, мы никогда не скучали, нет — это была ностальгия, тоска по родине.