Одним из самых популярных мест в Париже был модный клуб Des Épatants на улице Boissy d’Anglas, «Кружок Союза художников», очень закрытый, куда допускались только сливки общества. У них был зал для игры в баккара с джекпотом. Ежегодно клуб устраивал праздник, где показывали скетч, написанный маркизом де Масса, в котором принимали участие участники кружка. Все при этом играли так искусно, словно были великими актерами: эти любители могли бы легко зарабатывать на жизнь преподаванием сценической речи и мимики. Они приглашали и известных артистов участвовать в своем конкурсе; например, в программе Des Épatants я слушала Леони Яне[111] и Симон-Жирар[112]. Педро Гайяр соглашался, чтобы в этих вечерах принимали участие и балерины нашей труппы, в частности я. Мы должны были выступать с небольшими комедийными ролями и конечно же балетными номерами.
Для одной из таких ролей «Кружок…» заказал мне у Дусе[113] прелестное платье, которое очень изящно было мне подарено. Мой первый роскошный туалет: платье фасона «принцесса», приталенное, c юбкой-«колокольчиком» из вышитого муслина цвета шампанского c подложкой из тафты того же цвета и широким золотистым поясом из шелка. Длинные бархатные перчатки цвета шампанского и широченная шляпа из соломки завершали туалет. Я часто надевала его на прогулки по Булонскому лесу, и оно производило впечатление, когда я проезжала по аллеям на коляске с впряженной в нее хорошей лошадью.
Из-за этого платья мне делали столько комплиментов, что я сама пошла к Дусе, и с тех пор он стал моим кутюрье на долгие годы. У него работали очень умелые портнихи, но корсажами занимался только мастер-специалист, Ла Пэна. Затем я еще посещала Дом моды Калло[114], который, в частности, шил мне все костюмы для «Первого шага» Жоржа Менье. Туфли я заказывала у Ferri — двадцать пять франков за пару, мне делали ботинки, туфли, маленькие полусапожки для верховой езды; обувь шили из кожи козлят, и она получалась такой мягкой, будто была сделана из крепдешина. Что касается шляп, то я предпочитала Lewis. Несколько раз заказывала у Карли. Но тут все было проще, потому что сами модистки сражались за право предоставить мне шляпку для прогулок в Булонском лесу или для приемов, о чем потом писали в газетах. Присланные картонки со шляпами в большом количестве скапливались у меня дома. И это доставляло им столько удовольствия! Я не могла отказать, так что всегда располагала большим выбором красивых головных уборов.
Клео де Мерод, Париж, 1898
* * *Владелец абонемента, граф де Бирон, большой любитель живописи, пригласил меня как-то на обед вечером 1895 или 1896 года. За соседним столиком сидел господин Барда, знаменитый коллекционер живописи. Приятной наружности, элегантный, с проницательным умным взглядом, он был прекрасным собеседником, речи его всегда были остроумны и полны смешных историй про известных на тот момент в обществе персонажей. Он делал мне деликатные комплименты, избегая при этом банальностей, а потом, как бы между прочим, спросил, не хочу ли я позировать для его друга Больдини. Этот итальянский художник был тогда очень в моде. Женщины со всего мира хотели ему позировать, в Салоне к его полотнам стояли очереди. Господин Барда, казалось, испытывал большое желание, чтобы я стала моделью Больдини, и поскольку мне было трудно ему отказать, я согласилась. Через день я получила письмо от самого художника, в котором он благодарил меня и предлагал время встречи. В назначенный день я отправилась на бульвар Berthier, где находилась его мастерская. Больдини, очень низкорослый коренастый человек, c некрасивым лицом, напоминал скорее карликов Веласкеса, чем прекрасных принцев от искусства. Его известность стала причиной для всяких шутников сделать его невысокий рост объектом насмешек, и по городу ходили стишки, главный смысл которых заключался в том, что «малыш месье Больдини так и не вырос». Я снова рассчитывала, что он будет рисовать лишь голову, и оделась очень просто: в костюм и чесучовую блузку. Но художник рисовал меня почти в полный рост: я сидела в кресле, голова опиралась на одну руку, а другая лежала на коленях. Я пожалела, что не оделась поэлегантнее, но кисть Больдини придала такие оттенки корсажу, что ткань казалась блестящей, словно дорогой шелк.
