Доктор рекомендовал мне каждый день гулять, боясь, что у меня разовьется малокровие. Однажды после обеда я пошла в Тюильри подышать воздухом. Когда я вернулась, сиделка сказала: «Мадемуазель, ваша мама, пока я кипятила шприц, встала, дошла до столовой и хотела выброситься в окно». С этого дня я боялась выйти из дома даже на пятнадцать минут. Я почти не отходила от изголовья ее горестного ложа, мучаясь от бессилия. Смотреть, как любимое существо тщетно сражается с загадочным врагом, который грызет ее изнутри, было невыносимо. В конце уже и морфин больше не действовал, не приносил даже временного облегчения. Когда страдания ее были особенно мучительными, она слезно просила: «Ты знаешь, что я люблю тебя, Лулу, но я тебя умоляю, молись, молись, чтобы смерть забрала меня сию же минуту!» В ее присутствии я сдерживала слезы, иногда выходила в столовую, чтобы поплакать вдоволь наедине с собой. По вечерам цыганская музыка из ресторана
Когда все это началось, я написала в Вену. Дядя Шарль, отягощенный делами, не мог их оставить. Но дядя Фердинанд и тетя Реси с тех пор приезжали уже несколько раз. После того как все стало совсем плохо, они приехали уже надолго и поселились у меня. Их присутствие очень поддерживало меня и дало силы выдержать самые черные часы последнего месяца.
Мама прекрасно понимала, что происходит, и эта ясность сознания прибавляла к физическим страданиям еще и страдания душевные. Иногда она смотрела на меня с беспокойством, и я понимала, что она боится оставить меня совсем одну. Однажды, когда прошел приступ и боль ненадолго отступила, она взяла меня за руку и с бесконечной нежностью в глазах прошептала такие слова, которые, видимо, отражали ее самые глубинные страхи: «Нет, они не смогут ничего сделать тебе, с таким личиком и головкой ангела».
Она не теряла сознания до самого конца. Это случилось 29 июня 1899 года. Мы стояли вокруг ее изголовья, дядя Фердинанд, Реси и я, горестно наблюдая последние минуты той борьбы, какую ее стойкий организм вел против жестокой болезни, победа которой была близка. Но мать стояла до последнего. Когда битва была окончена, нас окружила тишина, глубокая тишина.
Мы были раздавлены, стояли не в силах пошевелиться. Неожиданно я почувствовала что-то у своей лодыжки. Опустив глаза, я увидела нашего песика, который сидел у моих ног, положив голову на кровать. Он тихонько вошел, никем не замеченный, и, понимая, что происходит что-то экстраординарное, вел себя смирно, не смея вздохнуть. Я его отослала, он спрятался в уголке и грустно лежал там, за долгое время даже ни разу не тявкнул.
Мать отпевали в церкви
Нельзя передать, что я чувствовала, вернувшись в опустевший дом, какая пустота разверзлась в моей душе, не позволяя думать ни о чем, кроме моей утраты. Я потеряла свет всей жизни, ту, что учила меня, защищала и направляла, друга, советчицу, само Провидение. Мне казалось, что теперь я не смогу больше пошевелиться, связать воедино две мысли, принять решение. После возвращения Фердинанда и Реси в Австрию пустота стала еще ощутимее. Что со мной теперь станет? Шарль, который приходил каждый день в то ужасное время, окружал меня нежностью, был внимателен и заботлив, но возлюбленный не может заменить мать. Ничто не может заменить мать, особенно такую, как моя. Как жить без нее?
— Оставь театр, — просил меня Шарль. — Тогда не останется никаких препятствий для нашей свадьбы.
Но на самом деле единственное, что как-то смягчало мою боль и отвлекало меня от горя, был танец.
— Ты забываешь, — отвечала я, — что я люблю, я обожаю свое искусство. Если я оставлю балет, то существование мое станет пресным и потеряет смысл. Лишь во всем остальном я не знаю, что делать дальше… Нет, если ты меня любишь, то не должен требовать такой жертвы.
Он умолял меня хотя бы поменять обстановку и поехать куда-нибудь отдохнуть. За эти месяцы я потеряла сон и потом почти год страдала бессонницей. Шарль отвез меня в Парамме, где мы провели лето в полном спокойствии. Нервы мои пришли в норму, и после отдыха я чувствовала себя гораздо лучше.
