Балет моей жизни полностью

Еще один мюнхенский художник, даже более известный, чем Каульбах, тоже попросил меня о сеансах позирования. Речь идет о Франце фон Ленбахе, которого считают величайшим представителем немецкой школы живописи. Я видела его работы во время выставки, где его выставляли в немецком павильоне с большой помпой. Для него соорудили настоящую маленькую часовню, где были собраны все его самые знаменитые портреты: Вагнера, Мольтке, Бисмарка, которые очень ценились у него на родине. Ленбах был хорошим художником, вполне академического толка, но с некоторой дерзостью в манере и превосходной техникой. Его портрет Моммзена поражал реалистичностью.

Художник принимал меня в своем роскошном особняке с великолепной мебелью, картинами, статуями и редкими безделушками. Это был настоящий музей славы его блистательной карьеры. Но сам Ленбах, дряхлый, убеленный сединами, согбенный старик, произвел на меня впечатление человека, которому недолго осталось. Я не ошиблась: едва начав рисовать эскизы к портрету, он заболел, и вскоре я узнала, что он умер. Судьбе не было угодно, чтобы меня запечатлел Ленбах. Жаль. Было бы любопытно увидеть, как портретист Бисмарка изобразил бы мой типаж, настолько далекий от образа ужасного канцлера.

Перед отъездом директор Deutsche Theater, очень довольный сборами на моих выступлениях, предложил мне тут же, без промедления, заключить новый договор на апрель 1904 года. Но я могла ему обещать лишь пятнадцать дней, потому что была ангажирована выступать в начале апреля в Копенгагене.

После Мюнхена я поехала в Гамбург, где выступила в Hansa-Theater с тем же успехом, что и в 1897 году. Та гамбургская осень была для меня замечательна редкой удачей, кроме работы и танца: Сара Бернар, которая в то время тоже была на гастролях в Гамбурге в другом театре и жила в том же отеле, что и я, — Hamburger Hof. Узнав о моем приезде, она пригласила меня на чай. Робея, я пришла к ней в огромный номер, он занимал почти целый этаж, где она размещалась со всеми своими слугами, во главе с мажордомом, знаменитым Эмилем, отвечавшим за все костюмы, аксессуары и вообще за тысячи мелочей, необходимых хозяйке в путешествии. При этом он всегда спокойно выносил яростные скачки настроения звезды.

Каким счастьем было вживую увидеть ту, кем я всегда так восхищалась! Она приняла меня с тем очарованием и нежностью, какие так хорошо умела показывать, когда хотела! Я точно не помню, что я ей говорила, но наверняка нечто нелепое, так я была взволнована… Я изо всех сил пыталась выразить, какое восхищение, радость и душевный подъем вызывало у меня ее несравненное искусство, и поблагодарить за этот спонтанный жест симпатии, которым она меня осчастливила. Я говорила дрожащим от волнения голосом, и мои слова вызвали у Сары одну из тех обворожительных улыбок, что, казалось, освещали все ее лицо. Она тоже, в свою очередь, хвалила меня, не буду повторять ее слова. Сара Бернар лучше всех знала, как следует восхвалять собратьев по цеху, и говорила именно то, что затрагивало самые чувствительные струны вашей души.

Потом мы увлеченно беседовали, и тот час, что я провела рядом с ней, оставил след в моей памяти, похожий на тот тонкий аромат, какой оставляет изысканный парфюм после того, как его хозяйка уже покинула вас. Это было начало драгоценных для меня дружеских отношений, которые продлились долго, окончившись лишь после смерти моей великой подруги.

Рождество и Новый год я провела в Париже и смогла, наконец, немного отдохнуть. Но не бездельничать: мне нужно было провести ревизию своих костюмов и некоторые из них переделать, а также изучить возможные движения для постановки новых танцев. Я не повторяла вечно один и тот же номер, а все время вносила в хореографию небольшие изменения, придумывала новые па и позы. Много раз я полностью обновляла программу, принимая во внимание изменившуюся моду и предпочтения публики.

Мне не хотелось застывать в неизменной рутине одних и тех же движений, утомляя себя и зрителей.

1904 год я провела в Берлине, и это время стало особым периодом моей жизни, одновременно счастливым и горестным: с одной стороны, этот год принес мне невиданную творческую радость, а с другой — я пережила трагический конец моих любовных отношений.

Новый ангажемент в Wintergarten в качестве звезды принес мне новый блистательный успех. Берлинская публика принимала меня лучше, чем в первый раз, и впечатленный таким сердечным приемом директор продлил контракт до марта.