Ана, моя радость, завтра я буду в 11 ч<асов> у<тра> во Владивостоке. <…> Я писал тебе из Японии каждый день. Не знаю, все ли мои письма дошли. Во многих местах не было возможности опустить их самому. Но японцы – честный народ.
В Цуруге была очаровательная ночь. Тысячи лягушек квакали, и цикады гремели, как в Уксмале[251]. Отправив вещи на корабль и убедившись в каюте, я пошел с Еленой бродить по городу, забрел случайно в квартал женщинок, волшебная малютка-гейша вышла из одного домика и начала восхищаться нами, я же, дабы выразить свой восторг ею, схватил ее, как дитя, и поднял на воздух. Кончилось это тем, что через несколько минут, снявши в прихожей башмаки, мы сидели на чистом полу и курили, а малютка и другая малютка, совсем уж девчоночка, предивно плясали и пели. Потом говорили, изумительным способом, на родных языках, с малой примесью чуждых слов и с большой примесью жестов и гримас, и улыбок, и смеха. В 2 часа ночи малютка и три еще какие-то женщинки, с цветами и в цветах, провожали нас на корабль, мы шли все вместе, держась за руки, и сколько кроткой прекрасной нежности было в этом держании рук. О, я совсем, совсем пленен японками. Сколько скромности, и простоты, и достоинства в этих обворожительных зверьках! При их чувственности они никогда не бывают бесстыдны. А как они впечатлительны, можно судить хотя бы по тому, что, когда я поднял гейшу на руках своих, она смертельно побледнела, – и они бледнеют легко, когда танцуют.
Днем в Цуруге, когда я гулял на высокой горе над бухтой, меня нашли там искавшие меня всюду четыре японских журналиста, один из них хорошо говорил по-французски, другой – по-русски. Мы сидели высоко над морем и говорили так, как я говорил бы с Юргисом[252] и с Дурновым[253]. Ана, знаешь ли ты, что я завоевал Японию. Да, это так. Все время, пока я ездил из города в город, за мной следили любящие души, и каждое мое слово, и каждое душевное движение отмечались. Японские газеты и в Токио, и в Киото, и в Осаке, и в других местах переводили мои стихи, мои экспромты и составили убеждение, что я «не только первый русский поэт, но и первый поэт на Земле сейчас, ибо я от Солнца и во мне говорит сердце». Вот какой твой Лю, Ана моя!
Восторженный прием, который устроили Бальмонту в Японии журналисты и представители литературно-издательского мира, был для него в полной мере неожиданностью. Поэт не предполагал, что кто-либо в Японии слыхал о нем или о его творчестве. «Я не знал даже, – рассказывал Бальмонт спустя несколько месяцев, – что мое имя хоть кому-нибудь там известно. А меня в каждом городе встречало такое внимание, как будто я был давно жданным другом»[254].
