Не прошло и пяти минут с момента неожиданного дружного отступления крупных крейсеров, наперерез которым и кралась U-22, как находящиеся на ее борту моряки внезапно услышали расходящиеся под водой многочисленные, постоянно повторяющиеся, шумы. Никто не понимал, что это было такое, но вид наблюдаемых в перископ небольших кораблей, похожих на эсминцы, что принялись сновать туда-сюда, как будто прочесывая один квадрат за другим, очень сильно не понравился корветтен-капитану Копхамелю. Он поспешил убрать перископ и отдать приказ опуститься метров на тридцать, чтобы переждать непонятное надводное шевеление, как вдруг по корпусу лодки прошел звонкий щелчок, словно по нему ударили чем-то вроде рынды. А после такие щелчки пошли один за другим, буквально преследуя по пятам уходящую на спасительную глубину субмарину. И начался Ад! Не менее четверти часа U22 сперва неприятно сотрясало, а после ужасающе болтало из стороны в сторону от близких мощных подводных разрывов. Ее экипажу очень быстро стало ясно, что их бомбят какими-то особыми противолодочными бомбами, и что щелчки по корпусу, раздающиеся в момент затишья, являются ничем иным, как некой системой обнаружения их подводного корабля.
Вальдемар Копхамель, не смотря на столкновение с чем-то неизвестным, не растерялся и постарался сделать все возможное, чтобы скрыться от своих преследователей. Лодка то ускорялась, то замедлялась, при этом постоянно меняя курс и глубину погружения. Но все оказалось тщетно. Очередной очень близкий взрыв привел к повреждению обшивки и внутрь второго отсека тут же устремился сильнейший поток воды. Пришлось срочно задраивать люки и продувать цистерны для экстренного всплытия. Что и было произведено, после чего по лодке что-то громко ударило, ее снова сильно тряхнуло и по отсекам потянуло противным кислотно-приторным запахом взорвавшегося тротила. Потом случилось еще два таких же удара и через образовавшиеся в корпусе новые пробоины внутрь начала поступать забортная вода. Так совместным артиллерийским огнем О-43 и О-50 была окончательно добита U-22, из экипажа которой смогли спастись лишь 7 человек, успевших покинуть ее борт, прежде чем та ушла под воду навсегда.
И так продолжалось еще две недели. Сменявшие друг друга французские и английские броненосные корабли еще четырежды обстреливали с предельной для себя дистанции немецкие батареи береговой обороны, порой получая в ответ увесистые удары 240-мм и 280-мм снарядами. А экипажи находящихся на пределе видимости российских сторожевиков послушно ожидали своей очереди вступить в бой, активно вслушиваясь в звуки моря. В общем, каждый занимался тем, для чего, собственно, и создавался.
Делалось все это не только в целях максимально возможного сокращения поголовья вражеских субмарин, которых за пять подходов удалось подловить всего две штуки. Но также по причине необходимости приведения в порядок главной ударной силы после столь долгого пути. Все же для выполненных из древесины и перкали аэропланов насыщенный влагой океанский воздух оказался чересчур губительным. Вспучивались листы фанеры, расходились проклеенные участки обшивки крыльев, покрывались ржавчиной все расчалки и тросики. В общем, по приходу в Гонконг проблем по механической части аэропланов вылезло столько, что механики сбивались с ног, исправляя обнаруженные неисправности. Часть машин вообще пришлось заменить на резервные, что прибыли в разобранном виде на транспортах снабжения. Однако всему когда-нибудь приходит конец.
22-го сентября 1917 года к Пескадорским островам подошел огромный флот, который, правда, отнюдь не стал стремиться в очередной раз обрушить тонны стали и взрывчатки на защитные сооружения германской военно-морской базы. Более того, его даже не засекли, поскольку корабли отвернули в сторону, не дойдя до намеченной цели каких-то 30 миль. Вот с этой дистанции молодым и откровенно зеленым пилотам палубной авиации с французскими и британскими знаками отличия на форме предстояло совершить первый в своей карьере боевой вылет.
Естественно, дабы не нести обидные и совершенно никому не нужные потери в людях и технике, командирами звеньев у них выступали куда более опытные русские летчики. Все равно применяемый в воздухе язык жестов являлся интернациональным и потому с этим проблем не возникало. Рождались же проблемы исключительно на почве национальной гордости. Слишком уж сильно представителей союзников, полагавших себя отнюдь не малыми детьми, задевала необходимость подчиняться пилотам из России. Но оспаривание приказов и выказывание своего «фи» являлось двумя совершенно разными вещами. За второе, максимум, могли по-тихому дать в морду, зажав где-нибудь в недрах многочисленных переходов внутренних отсеков авианосцев. За первое же, в условиях военного времени, могли подвести даже к расстрелу. Естественно, в самом крайнем случае и только по решению военного трибунала. Потому, французы с англичанами ворчать ворчали, но слушали своих ведущих внимательно.
