Она страшно переживала это и изживала вину тем, что приглашала к себе домой соседскую детвору. В полдник по вторникам и четвергам она поила нас настоем чабреца с гренками, на которые намазывала тоненький слой апельсинового желе. Она смотрела на нас с такой лаской, но никогда не сюсюкала, держалась всегда строго. Ее чуть дребезжащий голос завораживал меня. На самом деле мы ее обожали. Сидя в своем жалком жилище, возле обшарпанной печки, зябко кутаясь в клетчатую шаль и нацепив на нос пенсне, она читала нам про Гензеля и Гретель, Красную Шапочку или Лесного царя. Мне тогда было лет восемь – десять, не больше, когда это стихотворение Гёте пронзило мою душу. Оно стало потрясением. Сын, уносимый Смертью, умирающий на руках у отца. Юность, украденная ненасытным и непобедимым Лесным царем. А потом я сам стал свидетелем того, как уже мое поколение сгинуло в «стальных штормах» Великой войны.
Приехав в Нью-Йорк и наверняка тоскуя по дому, я купил чуть ли не за доллар немецкую версию «Страданий юного Вертера». Я впитал до капли этот великий роман о свободе, читал его и перечитывал, поглощал день и ночь в своей каморке на Манхэттене. И стал лучше понимать строгость и чопорность Австро-Венгерской империи, в которой вырос. Мир, где моральный порядок подавлял индивидуальные желания и устремления представителей всех слоев общества. В борьбе с этой удавкой в Австрии и Германии возникали молодежные движения, опустошавшие буржуазные лицеи. Так было в 1901-м или 1902-м, уже не знаю, к тому времени я покинул Старый Континент. Молодые люди отправлялись жить на фермы и в леса, покидали города и к отчаянию родителей создавали альтернативную культуру. Я убежден, что одна из целей Верденнской мясорубки была в том, чтобы избавиться от этой немецкой молодежи, отвергавшей порядок и религию.
Этот вопрос плохо изучен, и невозможно понять немецкую культуру, если не рассматривать ее отдельно от государственного порядка подавления личности, которое он порождает. Гёте блестяще объяснил мне, почему я покинул Вену ради Америки, страны свободы и осуществления желаний.
Всю ночь валил снег. Ветер намел возле домов целые сугробы. Уже несколько дней стоит такой мороз! Вот и сегодня утром в Париже свирепствует настоящая метель. Ганс Эльмигер ведет курьерскую машину «Ритца» с величайшей осторожностью, почти прижавшись носом к лобовому стеклу «Ситроена-Т23». А в голове у бармена, сидящего на месте пассажира, свой круговорот невеселых мыслей и горечь от предчувствия собственной капитуляции.
Его борьба бесполезна. В одиночку ему не выстоять. Зюсса и Лучано больше нет. Бланш по-прежнему в неволе. Сидеть и ждать новостей – это пытка. Франк еще несколько дней держался молодцом, пока подозрения гестапо не улеглись, а потом сдался. Охваченный тоской, он совершенно опустил руки. Трусость взяла верх, отвага с возрастом куда-то подевалась. Какое-то время он еще цеплялся за визиты Инги, оживал при ней, но после окончания лета исчезла и племянница адмирала Канариса. Она вернулась в Германию, оставив ему на память старинное издание стихов Гете. Он и сейчас иногда открывает его, но черпает в нем скорее не утешение, а еще большую хандру. Он даже не может сказать себе в оправдание, что помогает евреям: с уходом Зюсса он не сделал для них ни единого паспорта. Ферзен дал понять, что сейчас из осторожности надо прекратить работу, риск слишком велик с тех пор, как к власти в Виши пришли французские пронацисты. Уже много месяцев Франк просто выживает, как те парни в окопах Великой войны, которые тупели настолько, что их приходилось выталкивать за бруствер чуть ли не прикладом. Жан-Жак пытался его разговорить: безуспешно. Они с Полиной беспокоятся за него. Каждое утро ему все тяжелее вставать с постели, и каждый вечер он с трудом заставляет себя открывать бар. А немцы все сражаются на востоке. Но и отсюда никуда не ушли, несмотря ни на что.
Ему все труднее притворяться. Нужно бы взять себя в руки, но это сильнее его, какая-то пружина лопнула… Он работает как автомат, делает клиентам то, что они заказывают, и мечтает только о тишине. За двадцать минут дороги они с Элмигером не обменялись ни словом – ну и отлично. Ему теперь безразлично, что о нем думают. Наверно, что он человек конченый.
– Приехали, Франк.
Он поднимает голову и видит проступающие сквозь снежную пелену склады на улице Лекурб.
– Я пойду им навстречу, месье Элмингер. Пока вы припаркуетесь.
– Спасибо. Но не входите без меня внутрь, подождите у здания.
