Бланш Озелло только что выпустили, и все сотрудники отеля вышли встречать ее в вестибюль на улице Камбон. Все, кроме Вдовы, которая сказалась больной – радикулит. Горничные перешептываются, официанты смотрят серьезно, а кухонная обслуга переминается, засунув руки в карманы. Жорж – рядом с метрдотелем и сомелье. Франк возле входа, но во втором ряду. Отсюда он видит почти всех, и даже пару немецких солдат в форме, затесавшихся в ряды персонала. Совсем молодые парни, не старше Лучано, с такими же невинными мальчишескими лицами. Только они без колебаний доложат куда надо о возвращении в «Ритц» Бланш Озелло. Вдруг пробегает шепот. Идут! Сначала только контуры на фоне света: фигура женщины, тонкая и легкая, как птица, держится за руку мужчины с тростью, со шляпой на голове. Худоба Бланш еще заметнее, когда пара входит под свет электрических ламп. Бледное лицо стало резче, кожа прозрачно-желтая, темные круги под лихорадочно блестящими глазами так глубоки, что почти не видно глаз. Она еле бредет, цепляясь за руку мужа, словно вот-вот упадет, рухнет, канет в небытие, если отпустит его хотя бы на мгновение.
Она удивлена, что так много людей, она понимает, что эта молчаливая встреча – знак сочувствия, ее измученное лицо морщится в застенчивой, детской улыбке. Там и сям раздается несколько хлопков и сразу смолкает. Все боятся дипломатического инцидента, но сердцем они – с ней. Взгляд Бланш наконец встречается со взглядом Франка, она находит в себе силы незаметно кивнуть ему. Франк ускользает, бежит в подвал, его сотрясают рыдания.
Через два дня они встречаются в саду Тюильри. Она вызвала его сама, сунув записку в баре. Тюильри – это, в каком-то смысле, нейтральная территория, ничейная полоса, занесенная снегом. Франк приходит раньше и садится на бортик фонтана, из которого на зиму спустили воду, в лицо ему хлещет ледяной ветер. Воздух, попадающий в легкие, как глоток водки, от него перехватывает горло. Конские каштаны и китайские вязы покрыты инеем. В саду пусто, только несколько чибисов пытаются выклевать что-то из-под снега. Франк ежится. Что они смогут сказать друг другу?
Издали слышен звон колокольни церкви Сен-Жермен-л, Осеруа, колокол гудит размеренно и низко, потом снова наступает тишина.
И вдруг он видит ее.
Он узнал бы ее фигуру из тысячи, даже когда она осторожно бредет навстречу, в шубе из русской рыси, когда-то прекрасной, но теперь совершенно немодной, скрестив руки под грудью и глядя в землю.
Она выглядит изможденной, тюрьма словно высосала из нее десять лет жизни.
Франк чувствует, как глаза влажнеют.
Она выстояла против гестапо, он должен доказать, что достоин ее мужества.
– Здравствуйте, Франк. Простите меня за встречу в таком эту неуютном месте, но я так соскучилась по небу, по воздуху, понимаете?
Она так близко, что он чувствует идущий от шеи Бланш запах ее любимых духов Jean Patou.
– Я провела восемь месяцев в грязной, вшивой и вонючей робе, в деревянных башмаках, – добавляет она с легкой улыбкой. – Так что теперь у меня иное представление об элегантности.
– Хотите немного пройтись? Обопритесь на мою руку.
– Ничего, спасибо. Если я почувствую слабость, я скажу вам. Пойдемте по этой аллее.
Она не смотрит ему в глаза, зябнет, дышит прерывисто.
– Все же так забавно оказаться здесь утром. Знаете, как меня прозвали сокамерники?
– Скажите.
– Белоснежкой. Из-за бледного лица.
– Цвет лица быстро восстановится.
– По крайней мере, я сейчас совершенно чиста. За десять месяцев – ни капли джина или шампанского, ни грамма морфия. Подвиг! Надеюсь, вы гордитесь мной…
– Вы самая сильная женщина, которую я встречал, сударыня. Вас очень мучили?
– Особенно в начале. Эти негодяи допрашивали меня, хотели, чтобы я дала показания о так называемой подпольной деятельности отеля «Ритц». Они убеждены, что у нас гнездится целый сонм врагов Рейха.
Мне не давали спать по ночам, а днем запугивали. Угрожали вырвать ногти хирургическими щипцами, со злобным удовольствием размахивали ими у меня перед носом. Били по щекам… но это не настоящие пытки. Я слышала крики тех, кого и правда пытали, там все было иначе, поверьте…
Франк сжимает в карманах руки в кулаки.
– Они быстро поняли, что для меня зависимость гораздо мучительнее, чем побои. Ни капли алкоголя и опиатов, вот это была пытка. На каждый допрос я приходила, обливаясь потом, с мучительными мигренями, мысли путались. У меня сдавали нервы, однажды я стала корчиться, как червяк, сидя перед ними на железном стуле, начались ужасные спазмы кишечника. Я испражнялась прямо перед ними. Смотрела на себя и видела одежду, измазанную калом, и даже не испытывала стыда… А эти садисты издевались. Они даже пообещали мне бутылку коньяка, если я все скажу. Но я упорно молчала. Заработала еще несколько ударов по печени. Думала, они меня убьют. Так продолжалось чуть больше двух недель. Потом они оставили меня в покое. Должно быть, решили, что я ничего не знаю.
Она замолчала и пошла медленнее. Бланш Озелло была очень слаба.
