– Вы проявили героическую стойкость, мадам.
– Вы, наверное, сделали бы то же самое. Вы настоящий человек, Франк.
У «настоящего человека» так погано на душе, ему так стыдно. Столько раз ему представлялось во сне тело Бланш. Сколько одиноких ночей ему мерещились их страстные объятия… Теперь эти образы вытесняет образ узницы, испачканной экскрементами. Как в кошмаре, он совмещается с видениями трупов Первой войны. Ему не хватает воздуха.
Бланш могла сдать его и Зюсса и тем самым прекратить свои страдания. Франк не знает, способен ли он сам на такое мужество. Он-то чем занимался все это время? Стоял за барной стойкой, копил барыши. Чаевые, выигрыш на скачках, комиссионные от ставок, торговля фальшивыми документами: он соблюдал свои интересы, думал о себе и даже не смог уберечь Лучано от ночного бегства. Он мелкий человек. Высоко метил, хотел ярко жить… но это только подрывало его изнутри. В 1944 г. яркий поступок – это уже не Хемингуэй, костящий почем зря аристократов, размахивая бутылкой шампанского, а Бланш Озелло, упорно молчащая под ударами немцев. К таким подвигам Франк не готов.
– Вы знаете, что Зюсс застал меня, когда я включала свет на кухне? – спрашивает Бланш, идя вместе с ним по алее Дианы.
– Он рассказал мне, да.
– Я поняла, что он не сдаст меня фрицам, когда увидела, что он, уходя, так и не выключил свет. Знаете что? Думаю, старина Зюсс не меньше моего хотел, чтобы этот чертов «Ритц» разбомбили.
Франку это никогда не приходило в голову. Бланш всегда быстрее обо всем догадывалась.
– Он сам устроил себе ловушку, и английский снаряд мог его освободить. Клод убежден, что нацисты казнили его, а потом утопили в Сене, привязав к телу груз. У вас были какие-нибудь вести о нем?
– Никаких, к сожалению. Бесследно исчез.
– Я думала о нем, чтобы не сломаться на допросах. Он вел себя нагло, я его терпеть не могла, и все же он меня не сдал. Я хотела проявить такое же благородство, как он, чтобы сохранить уважение к себе.
– Поистине удивительный человек…
Франк произнес эту фразу почти машинально: удивительно, но в нем шевельнулось что-то вроде ревности. Ему хотелось, чтобы Бланш, оказавшись в стае шакалов, вспоминала его самого – свою опору и помощника. А она, оказывается, думала о Виконте – герое и сильной личности.
– Франк, у меня к вам последняя просьба…
– Почему «последняя»?
– Я хочу домой. Хочу покинуть Европу. Не могли бы вы помочь мне добраться до Нью-Йорка?
Этот вопрос как крючок в груди.
– Ну что ж…
Он на мгновение задумался. Все связи с Соединенными Штатами или Англией прерваны. Единственный способ добраться до Нью-Йорка – это сесть на корабль из Лиссабона или Касабланки.
– Я добуду вам документы, да, – говорит он наконец. – Вам и мистеру Озелло.
– Нет. Только для меня. Клод не знает, что я хочу уехать. Он хочет остаться здесь. Я это понимаю, это его «родина», как он говорит. Мое решение принято. Вы видели, до чего они меня довели?
– Через несколько недель вы снова будете в форме. У вас наконец-то появится возможность провести целое лето в Хэмптоне…
– Если бы вы знали, Франк, как меня трогает то, что вы говорите. Каждую ночь, чтобы избежать тревоги в своей злосчастной камере, я находила убежище в воспоминаниях о Нью-Йорке. Те времена кажутся такими давними! Моя жизнь на Манхэттене с Перл Уайт была необыкновенным приключением. Волнения, радости, мы ничего не боялись… Сегодня Перл мертва, и все исчезло.
– Не совсем. Смелость никогда не покидала вас.
Она смотрит на него, и ее глаза наполняются слезами.
– Я так люблю вас, Франк.
Он чувствует, как жар охватывает все его тело.
Она цепляется за его руку, сбивается с шага, ее качает. Она нездорова, это очевидно.
И тогда он медленно отводит ее обратно в «Ритц».
– Франк, вы знаете, что Шарль Бедо мертв?
– Нет! Расскажите же!
Лицо у Элмигера по-прежнему непроницаемо, но в голосе звучит чуть заметная ирония.
Франк наливает ему стакан джина.
