– Гитлер потребовал доставить его живым в гестапо и подвергнуть пыткам.
– Это отвратительно.
Юнгер молча кивает, чуть пригубив свой кальвадос.
– Позавчера мы со Штюльпнагелем должны были вместе ужинать. Перед отъездом из Парижа генерал позаботился известить меня о том, что ужин не состоится, вы можете себе это представить? Даже по пути на плаху аристократ вроде Штюльпнагеля не утратит учтивости и воспитания.
Франк не поощряет Юнгера к откровенности. Он просто кивает. Бармену трудно сочувствовать Штюльпнагелю: он еще зол на него за то, что тот использовал его в своих целях, да и слишком много крови пролил генерал в Париже. А вот судьба Шпайделя его очень беспокоит.
Юнгер, словно читая его мысли, грустно улыбается.
– Вы знали об этом заговоре?
– Конечно нет, откуда? Штюльпнагель ценил меня, я отвечал ему тем же. Что касается Шпайделя, то всем известно, что он любил здесь бывать. Ничего больше.
Юнгер чуть приподнимает бровь.
– Ваш стакан пуст, хотите еще кальвадоса, Франк?
– Не откажусь.
– Нарублю-ка я побольше льда. Как чудесно делать что-то при свечах. Сразу вспоминается детство. Я мог при свечке читать всю ночь напролет! А утром в школе клевал носом, никак не удавалось сосредоточиться. Я так плохо учился!
– Мне трудно в это поверить, герр Юнгер…
– А это так. Я ненавидел школу. Зато любил бродить вместе с братом по лесам и полям. Мы ловили насекомых. Выискивали камни или необыкновенные травы, вот была замечательная жизнь. Все это было так давно… А потом я познал войну – раньше, чем познал женщин. Я смотрел в глаза смерти. Был ранен четырнадцать раз. Впечатление было такое же сильное, как от пения птиц.
Кальвадос разлит. Юнгер крутит напиток в своем бокале. Так проводят языком по губам, прежде чем заговорить.
– Сегодня, – продолжает он, – я охвачен смятением. Честно говоря, Франк, я разуверился во всем. В зле, в добре, в Боге и даже в человеке. Я издавна представлял себе, что за бессмысленным хаосом стоит что-то высшее, неподвластное человеку, что существует невидимый порядок. Я ошибался! Если Провидение дозволит мне жить и после этой войны, я обреку себя на внутреннюю ссылку. Не вижу иного пути.
– Ваше здоровье, герр Юнгер…
– Ваше здоровье, герр Мейер.
Оба выпивают залпом, хором грохают стаканы об стойку и смеются. Возможно, им больше не суждено увидеть друг друга, они это понимают, но теперь они связаны на всю жизнь.
– Я вынужден покинуть вас, герр Мейер. Мне надо продолжить прощальный тур. Скажите, вы когда-нибудь останавливались в «Ритце»?
– Нет, что вы, – отвечает Франк. – Номера не предназначены для работников отеля.
Эрнст Юнгер добродушно тычет пальцем ему в грудь.
– А я бы на вашем месте воспользовался ситуацией. Отель пуст. Ступайте наверх, выберите себе лучший номер и примите роскошную ванну.
– Вы смеетесь.
– Я совершенно серьезно. Вы вынесли все испытания. Оказавшись среди бури, вы доказали, что способны на многое. Это же настоящий подвиг, Франк.
– Я подумаю…
– Сделай это. Побалуйте себя. Прощайте, герр Мейер.
– Прощайте, герр Юнгер.
Отель «Ритц», номер 202. Шерстяной ковер, бюро в стиле Людовика XVI, бюст Гёте на камине и напротив – огромная кровать с необъятными подушками из пуха канадского гуся. Покрывало стеганое, постельное белье шелковое, и на нем – сонное лицо Франка Мейера. Спал бы и спал! Но внезапно у него под окном раздается пулеметная очередь. Он просыпается, хватает ртом воздух, пульс частит.
