Вчера два посетителя. Позавчера – четыре. Недавно прибывшие немецкие офицеры сидят с серыми лицами и пьют уныло. Но Франк рад и им. Каждый раз, когда кто-то входит в дверь, он боится, что это эсэсовцы.
– Вы разговариваете сами с собой, Франк?
– Саша! Вот уж не ждал… Я так рад вас видеть.
– Вы открыты, друг мой?
– Официально нет.
– Но мне все же можно?..
– Конечно. Но заприте дверь на замок, пожалуйста.
– А подайте-ка мне
– Нас ждут темные времена, поверьте мне, Франк. Я пришел пешком от Одеона. Площадь Согласия по периметру оцеплена заграждениями с колючей проволокой, по ней не пройти. Мне пришлось пробираться через сад Тюильри, и вы видели? Статуи закопаны в землю, чтобы укрыть их от бомб. Улицы пустынны, наступает время сведения счетов…
– Вот, – сказал Франк, ставя перед ним бокал. – Вы простите мне отсутствие дольки апельсина? Америка еще не вполне пришла к нам.
Гитри отвечает легкой улыбкой, делает глоток, кажется, напиток пришелся ему по вкусу.
– Я даже не могу теперь выгуливать собаку, – говорит он. – И знаете, почему? Немецкие власти реквизируют парижских псов, которые в холке превышают сорок пять сантиметров.
– Но для чего?
– Ходят слухи, что их будут посылать под американские танки – с зарядом взрывчатки на спине. Несчастные твари. Теперь на алтарь ярости положат и животных. Нас швыряет от Харибды к Сцилле.
Франк помнит дикое ржание изувеченных лошадей на поле боя, вперемешку со стонами раненых солдат. Мрачный хор мучеников войны.
– В Вердене бедным животным доставалось не меньше нашего, – вспоминает он. – А уж они-то точно никому ничего не сделали. Мы тоже, заметьте. С тех пор я безмерно жалею лошадей…
– Я понимаю, – говорит Гитри. – А я прячу своего чудесного спаниеля в теплом месте.
– Остерегайтесь своего консьержа. Париж наводнен доносчиками.
Драматург смеется.
– С его стороны мне нечего бояться. Облава на собачек возмущает моего консьержа куда больше, чем когда-то облава на евреев…
Франк морщится от отвращения и тут же злится на себя. Несколько лет назад он бы выслушал и глазом не моргнул. Стены крепости дали трещину.
– Род людской меня разочаровал, – заключает Гитри.
Драматург машинально берет лежащую на стойке газету.
«Ле Матен» теперь выходит на одном двустороннем листе. После привычной вереницы взрывов, арестов, проведенных милицией, и убийств, совершенных «террористами Сопротивления», следуют многочисленные объявления о продаже магазинов. В правом нижнем углу – впервые реклама «крупного еженедельника, посвященного вопросам политики и литературы» с названием «Либерасьон» – Освобождение.
– Цензура слабеет, – скупо итожит Гитри. – Но это очевидный факт: Петен должен был присоединиться к войскам в Северной Африке, как только немцы вторглись и заняли свободную зону. Они нарушили условия перемирия, он мог покинуть Францию, встать на иной путь, объединиться с де Голлем. Но нет. Из-за непомерной жажды власти и самомнения он так и остался сидеть в Виши, вместе с Лавалем, который связывает его по рукам и ногам. Что за глупость!
Франку даже немного льстит, что он вот так запросто беседует с Гитри.
– Сначала я сам верил в него, Саша, – признается он. – Я думал, Петен справится с ситуацией лучше, чем все эти бездари из банды Рейно или Даладье…
– Мы все в него верили, Франк. Мы обманулись. Не угадали направления Истории. Надеюсь, нам не придется за это слишком дорого платить.
– Вы считаете, мы под ударом? – спрашивает Франк.
Гитри коротко пожимает плечами.
– Насчет вас – понятия не имею. Для меня дела обстоят чуть иначе. Мой друг Альбер Вийметц[33] рассказал мне, что уже создаются комитеты по чистке и что меня там часто упоминают в качестве коллаборациониста и предателя страны. Они требуют моей казни…
В полдень вдова Ритц назначила сбор персонала. Они собрались в салоне Грамон.
