– Белокурым, сильным, высоким…
– Я невысокий.
– Но ты же выше меня!
– Ага, видела бы ты нашу дубинушку Олега. Уже метр девяносто два!
– Ого! А ты сколько?
– Я всего-то метр семьдесят семь. Маловато для моих лет. Конечно, продолжаю расти, но не слишком быстро. Батя, правда, рассказывал, что у него такая же движуха была – никаких скачков, медленно, но верно дополз до метра восьмидесяти.
– Значит, и ты таким же будешь. Даже выше.
– Хотелось бы… – вздохнул я. – А то иногда лилипутом себя чувствую.
– Тоже скажешь! Между прочим, у маленьких людей куда лучше осанка.
– Ты-то откуда знаешь?
– А вот знаю! Я и тебя таким же себе воображаю. Вот здесь, где ты рядом с медузой, – весь вытянутый, руки распахнуты, и волосы в воде развеваются. Красиво! А там, где мы шагаем, ты прямо как настоящий офицер: плечи расправлены, голову держишь ровно, только какой-то строгий, насупленный и меня держишь за руку, как маленькую.
– Прямо как два пингвина! – фыркнул я.
Алиса с готовностью рассмеялась.
– Я читала, что пингвины ходят вперевалку, но мы вроде нормально шагаем.
– Ну, пингвинов-то я у тебя в альбоме видел. Смешные.
– Они хорошие, а хорошее приятно рисовать. Но сколько я перед этим искала их изображения! Никак не могла их себе представить. Игрушки выпрашивала, картинки объемные. Один раз в музее упросила экскурсовода дать мне погладить какого-нибудь пингвина.
– И как, разрешили?
– Не сразу. Но потом, когда посетители вышли, меня подвели к чучелу и дали одну-единственную минутку.
– Да уж… Понимаю теперь, почему все чучела в музеях облезлые!
Алиса погрозила мне пальцем, и я расхохотался. Ну кто в нашем возрасте так делает! Кулаком помаячить, по ребрам садануть, придурком назвать – это еще куда ни шло, но грозить пальчиком?! Это вам не майор полиции, и никого таким пальцем не испугаешь.
Алиса и сама рассмеялась. Я давно заметил, что она много и с удовольствием смеется – в особенности над собой.
– Я смешная, да?
– Ты? Ты чу́дная.
– Ч
– И то и другое, – честно сказал я. – А еще ты хитрая и красивая.
– Вот спасибо!
– Всегда пожалуйста.
– Ну, если ты такой великодушный, то я, наверное, попрошу тебя о том же самом.
– Ты о чем?
– Ну… – Алиса смутилась. – Я же тебе объяснила про того экскурсовода.
– Ты хочешь… – Я вытаращил глаза. – Ты собираешься проверить, где у меня щеки и нос?!
– Если ты не против… Понимаешь, сейчас много чего переводят в трехмерные модели, даже самые серьезные полотна – Тициана, Боттичелли, Рембрандта. Во многих музеях специальные тактильные галереи устраивают.
– А-а, помню, – кивнул я. – Видел однажды на выставке, хохотал как ненормальный. Меня чуть не выгнали оттуда.
– Неужели так смешно выглядит?
– Ну, не всё, конечно. Но где портреты людей, там реально смешно. Все ушастые, щекастые да носатые.
– Понимаю. – Алиса улыбчиво кивнула. – Но для нас это правда важно. Потому что через объем приходит форма, через воспоминания – краски и свет.
– Это у тебя, потому что ты в детстве видела. А как у других?
– У всех по-разному. Мы ведь помним не только эту жизнь. Знаешь, сколько рудиментарных признаков насчитывается у человека? Огромное множество! А у человеческого эмбриона на определенной стадии появляются и хвостик, и жабры, и лапки, как у ящерицы. Как думаешь, о чем это говорит? Да о том, что человеческая память обладает собственными рудиментарными файлами, понимаешь?
– Ммм…
– Другими словами, она способна припомнить то, что происходило не с нами и не в этой жизни. И получается, что даже родившиеся слепыми имеют шанс вспомнить цвета этого или другого мира. Вспомнить или однажды увидеть во сне. Но этим вещам тоже нужно помогать – тренироваться, развивать тактильное восприятие, конструировать форму и цвет. И тогда рано или поздно что-нибудь да получится.
– Конечно, получится, – поддержал я Алису.
– Вот и я говорю. Мы с тобой уже сколько дружим, а я тебя вижу как мне заблагорассудится. Вдруг я что-то неверно себе рисую?
– Ага, рот чересчур широкий или уши размером с блюдца! – Я хмыкнул. – Ладно, если надо, я готов. Делать-то что?
– Тебе ничего. Просто не шевелись и закрой глаза.
– Будет больно?
– Надеюсь, что нет. – Алиса с готовностью придвинулась ко мне. На лице ее вновь отразилось смущение. – Есть специальные перчатки, в которых нам разрешают изучать скульптуры, но у меня таких нет.
– Да ладно, потерплю как-нибудь. Тем более что я не скульптура.
– Я тебя не оцарапаю, обещаю.
– Только попробуй – так заверещу…
Ее пальцы скользнули по моему лицу, дважды огладили брови. Горячая волна прокатилась по телу, напружинила мой позвоночник. Алиса между тем продолжала свои колдовские пасы. Ее пальцы круговыми движениями спустились ниже, к краешкам скул, и мне стало жарко. Ёшкин кот! Она не трогала меня и не ощупывала! Как-то по-другому это следовало называть. Ну да, она гладила мою кожу, практически ласкала! Я почувствовал, что деревенею и столбенею. Такого я не ожидал.
– Ты краси-ивый… – тихо протянула Алиса.
– Чего?!
– Молчи, не двигай ртом.
– Ртом едят, а не двигают…
– Ну Антошка! Потерпи немножко.
Поэтесса, блин! Я невольно поежился.
– И не шевелись!
– Я пытаюсь…
