– Скажем так: остерегались. Понимали, что мода сродни психозу. За нее запросто могли и убить. Трехдневная щетина, бритые черепа, джинсы, тюбетейки, кепки-аэродромы, нацистская форма – как думаете, что за всем этим стоит?
– Животный инстинкт! – ляпнул Славка. – Цесарь и цесарочка, гули-гули и все такое… Обосновать?
– Спасибо, уважаемый спикер, но на сегодня ограничимся моим выступлением. А впрочем, пора начинать… Итак, форма самовыражения, как всегда, свободная, однако в вышеуказанном русле. Рисуем «Моду моего века». Все, что волнует, раздражает или, наоборот, повергает в восторг и трепет.
– А почему – целого века, а, скажем, не поколения?
– Можно и поколения, но я сознательно расширяю рамки. Возможно, кому-то захочется изобразить нечто более давнее или, напротив, заглянуть на три-четыре десятилетия вперед. Сие также не возбраняется… – Эсэм звучно хлопнул в ладоши. – Команда «старт» дана. Вскакиваем на могучих пегасов – и галопом вперед!
Мы распахнули альбомы и, вооружившись кто чем, навалились на «моду». Практически взрослые люди, а рисовали, как в каком-нибудь детском саду. Пыхтели, кусали губы, подглядывали друг у дружки, прикрывали нарисованное руками. Было смешно и здо́рово. И все, разумеется, помнили слова Эсэма, утверждавшего, что все лучшее в человеке непременно отражается в его рисунках, а потому рисовать нужно с детских лет и до преклонного возраста. Как Пушкин и Жуковский, как Лермонтов и Волошин, как сотни умнейших людей планеты. Имена их Эсэм называл нам практически на каждом уроке, и что интересно – всякий раз новые.
– Гюго и Экзюпери тоже рисовали? – с места поинтересовалась Лариска.
– Всенепременно, мадемуазель! – Эсэм изобразил легкий поклон. Такое он делал, когда кто-то его приятно удивлял.
Лариска немедленно зарделась.
– Причем Гюго мог рисовать чем угодно – углем, мелом, грязью, – подхватил Эсэм. – Порой пускал в ход черный кофе и даже резал руки, используя в качестве красок собственную кровь. Все они – Сент-Экзюпери, Да Винчи, Гарсиа Лорка, Ломоносов, рисуя, открывали для себя новые мировые пространства.
– Дворники, – подсказал Славка.
– Что-что?
– Дворники на лобовом стекле, – пояснил мой друг. – Рисуя, мы расчищаем стекло и начинаем что-то видеть.
– Слава, вы ходячий кошмар! – восхищенно сказал Эсэм. – После вас, честное слово, уже невозможно говорить что-либо умное.
– Вольно, господин генерал, – нахально объявил Славка.
– Склоняю голову, ваше величество! – Эсэм картинно кивнул.
Глядя на них, я подумал об Алисе. Она ведь по этому поводу как раз и переживала – рассказывала, что слепых художников никогда не было. В отличие от слепых музыкантов, ученых, политиков и спортсменов. А я покопался в Сети и кое-кого все-таки выловил. В итоге мы поспорили. Алиса даже достала свой альбом, стала объяснять, что ради эпатажа, конечно, можно и слепому что-нибудь изобразить, но пока не создадут красок, которые незрячие начнут чувствовать, любое художество обречено на провал. Я полистал ее альбом. Рисунки были довольно сочные – луноподобные лица, уши-глаза несколько невпопад, но тела и руки-ноги – все пребывало на своем положенном месте. Тем не менее я вынужден был согласиться с Алисой. Рисовать незримое было, наверное, невозможно.
А вот лепка у нее получалась неплохо. Послушав однажды мои рассказы, она как-то достала коробку с пластилином и довольно быстро вылепила Башню – с самым настоящим Пятачком, нижним цоколем и верхним жабо-ободком. Она так и сказала: «Очень похоже на шахматную королеву», и я, конечно, не стал с ней спорить. Для наших руферов Башня и была Королевой – царственной особой среди прочих зданий города…
Класс между тем продолжал рисовать. Сидящий рядом Славка изображал людей с механическими насекомыми на руках и псами-роботами на поводках. Надо думать – создавал моду будущего. Я особенно не оригинальничал – пытался набросать вздымающуюся из тумана Башню. На уровне Пятачка парили две фигуры – мужская и женская. Парочка держалась за руки и летела ввысь. Все равно как чайки Ричарда Баха…
– Интересно. – Эсэм задержался возле меня. – Только один вопрос: если люди уже летают, зачем нужна Башня?
– Это символ, – подумав, ответил я. – Вроде вектора. Чтобы люди не забывали, в какую сторону следует лететь.
– А как же быть с модой?
– Мода?.. Думаю, она останется на Земле. А Башня и Космос – вне моды.
– Хмм… Мудро, Антон. Весьма мудро.
– Вообще-то это не мои идеи. Это Алиса. Помните, я рассказывал вам о ней?
– Передавай ей пламенный поклон! – Эсэм приложил к виску два пальца, словно отдавал честь. – Она у тебя – чудо.
Он отошел, а я, что-то почувствовав, обернулся. Конечно, это была Лариска. Буравила меня сверкающим взором. Когда Эсэм подступил к ней, она быстро перевернула свой рисунок, а после безжалостно порвала.
– Не получилось, извините…
Эсэм посмотрел на нее, потом на меня, безмолвно покачал головой. Он был зверски мудр, но и мудрость в таких делах ничего не решала.
