И все равно две выволочки за один-единственный вечер – это было для меня многовато. И неизвестно еще, какая из них оказалась тяжелее – от Алисиных родителей или моих собственных. Но главное, что от Алисы меня, в сущности, отрезали – как тот же кусок торта. И потому было мне бесконечно грустно. Как однажды срифмовал Славка: «Навалилась депрессуха – синелицая старуха…»
Несмотря на поздний час, я поплелся к Башне. Даже про возможную охрану подумал с абсолютным равнодушием. Даже лучше, если поймают. Может, арестуют или побьют. По-любому станет легче…
По дороге, натянув на голову наушники, я включил плеер с любимой песней Алисы.
Я шагал в такт словам – прямо как солдат на параде. Правда, песня была совсем не парадная. Последний куплет меня и вовсе на секунду-другую оглушил.
Вконец опустошенный, я снял наушники, вместе с плеером сунул в карман. Парков у нас мало, и потому, несмотря на позднее время, народу в аллеях хватало. Гуляли парами, гуляли целыми семьями…
Услышав грозное гудение, я едва уклонился от несущегося самоката. Транспортное средство, гремя колесиками, пронеслось мимо. Я оглянулся. Два сияющих младенца – он и она – гнали что есть духу навстречу друг другу. Ромео и Джульетта лет пяти узрели друг дружку издалека и вовсю спешили, толкались ножками, даже не пытаясь скрыть распирающее их счастье. Смотреть на них было удивительно тепло, хотя червивые мыслишки все равно копошились: в самом деле, вот катят они и не ведают, что ждет их в наползающем будущем. А там, в этом будущем, будет и школа с цифровым бредом, и горькие сериалы из обид-разочарований, и скучноватые болезни с неизбежными потрясениями. И как хорошо, как славно, что всего этого малышня еще не ведает, не утратив способности радоваться пустякам, хотя, возможно, эти пустяки и знаменовали для нас настоящее счастье…
Нет, правда, сейчас я жутко завидовал этим малышам! И при этом желал им всего самого хорошего. Ведь и я тоже был когда-то таким! На самокате, кажется, не гонял, но во двор так же выбегал, пылая от внутреннего и беспричинного восторга. Если же меня сопровождали родители, счастья было вдвое больше. Да, так оно в точности все и обстояло! Почему же проходит время – и мы расстаемся? С родителями, с друзьями детства? Почему превращаемся в чужих людей? Что тому виной – учеба, работа, жизненные заботы? Или, подрастая, мы попросту отчаливаем от родных причалов, поскольку именно это заставляет нас делать природная программа?
Как бы то ни было, но сегодня батя меня здорово выручил. Тоже ведь мог взорваться, накричать. Но почему-то встал на мою сторону и дал добрый совет. Может, тоже припомнил свои детские годы? Или меня маленького вспомнил…
Я застыл как вкопанный посреди тротуара. Сзади в меня чуть не врезалась коляска.
– Молодой человек! Что же вы!..
– Извините. – Я шагнул в сторону.
В памяти всплыл эпизод, когда, играя со мной, батя притворился мертвым. Сидел-сидел на диване, а потом повалился и замер. А я… Сколько мне тогда было? Года четыре, наверное, – почти как этим мальцам на самокатах… Но я отлично помнил, как сжалось сердчишко, каким стылым ужасом обволокло внутренности. Словно в сугроб кинули – без одежды, без всего. Нет, истерикой это не было, но я бросился к отцу, принялся его трясти, гладить по щекам, по груди. И при этом я что-то безостановочно кричал, слезы, сопли – сколько из меня всего брызнуло. А батя… Не сразу ведь открыл глаза! Какое-то время еще притворялся. Потом сел, обхватил меня, рыдающего да вздрагивающего, растерянно заулыбался.
– Ну, все-все… Я пошутил.
Только какие там шуточки! Я-то ведь чуть не умер – и потому продолжал рыдать у него в руках, все никак не мог успокоиться. И что-то дошло до него – медленно, но дошло.
– Ну, чего ты, Антох? Это же шутка.
– Я ду-мал… Что ты… У-мер… – Я заикался. Слова выталкивались из груди ледяными царапающими кусочками. Словно я выплевывал плохо разжеванную сосульку.
– Дурачок… Не знал, что ты такой нежный…
И непонятно было, чего в его словах больше – сочувствия или осуждения.
И зачем я только это запомнил! Все, до последней секундочки, до последнего своего болевого всхлипа.
