А в груди и впрямь все болело – совсем как после падения на лыжах. И ведь тоже примерно в те же годы случилось. Кто-то тогда на санках да снегокатах развлекался, а мы вдвоем на лыжах рискнули: батя сзади, я спереди. Батя здорово гонял – разряды как многоборец имел, и никакие горки его не пугали. Может, и невысокая была та горка, но выше вроде в нашем лесу и не было. Вот и скатились. Уже внизу то ли вылез кто впереди, то ли подбросило на трамплине, но кувыркнулись. Батя на меня упал, удар был такой, что на секунду-другую я потерял сознание. Даже подняться не мог. Батя снял с меня лыжи, на руках отнес в сторонку, перепугался страшно, все ощупывал, спрашивал, где болит. Но отсиделись, отдышались, попёхали домой. Или на такси доехали? Этого я уже не помнил.
Даже странно – почему память так работает? Самую гадость только и подмечает, зарубки делает там, где не нужно. Или это я урод такой злопамятный? Нормальный человек забыл бы все, а я выволок на свет и полощу. Зачем? Для чего?
Ну да, батя не педагог, и что с того? Все равно ведь любим друг друга, все равно дружим. А иногда ругаемся и по нескольку дней друг с дружкой не разговариваем. Но хоть наказывать перестал – и то хлеб. Хотя с этим я тоже до конца так и не разобрался. По сию пору не знал, можно ли с таким, как я, обойтись вовсе без рукоприкладства?
В школе у нас ювенальщик раз выступал, номера телефонов раздавал – на случай, если надо будет пожаловаться на суровых родителей. Потому что, как выяснилось, ни бить, ни ругать нас они права не имеют. Если что – и наказать их можно за это. Вполне по закону… Одноклассники потом на переменах бумажки с номерами рвали, на подоконниках демонстративно разбрасывали. Типа сами стучите на своих родителей. Не все, кстати, рвали, это я тоже подметил. Вот классная наша, Зинаида Матвеевна, болезненно на этот демарш отреагировала – добрую половину урока пыталась растолмачить слова ювенальщика. Говорила, что имеются в виду неблагополучные семьи, где всё на криках и кулаках, где наркота и сплошные пьянки. Акценты она, конечно, смягчила, но впечатление от гостя все равно осталось самое пасмурное. И про семьи неблагополучные мы всё к тому времени знали. Скажем, у Таньки Максимовой пила мать, у Вовки Ломтева – батя, а у Краева Олежи крепко поддавал дед. Иногда и в школу за внуком поддатый приходил – это когда мы еще совсем мелкими были. Веселый такой, лысый, горластый. Мог врезать не только Олеже, но и любому из нас. Драку как-то разнимал – так всем поровну накидал – и пендалей, и подзатыльников. И ведь никто не обиделся. А как еще с нами совладаешь? Нормальное дело для пацанов…
Ото всех этих мыслей стало совсем грустно. Верно, поэтому я даже не попытался таиться – забор, огораживающий Башню, перемахнул совершенно открыто. И снова полез по внешней лестнице. Назло всем. Заодно и перекладину свою проверил. Все было на месте, и все было как надо, и, пожалуй, впервые последний «качающийся участок» я одолел практически без внутренней дрожи. Страх перед миром и чужой нелюбовью оказался сильнее страха перед высотой.
На Пятачке я обнаружил Сержанта. Судя по всему, он заявился сюда ровно за тем же, зачем и я. С кем-то, верно, поцапался – вот и пришел. Коренастый, всегда подтянутый, на этот раз он выглядел уставшим и осунувшимся. Я пожал ему руку, молча устроился на самом краю. Так мы и молчали, созерцая смуглеющий город с высоты птичьего полета. Шелестел ветер, без устали плыли облачные караваны, а в голове у меня звучала странная музыка – этакий «кроссовер», смесь всего того, что я услышал за последние месяцы – «Високосный год», «Адажио» Джадзотто, песни Наргиз и Матьё, композиции Эннио Морри-коне…
Спрашивается, что мы здесь делали? Лечились и набирались сил? Но ведь когда с родителями все было тип-топ, я тоже сюда выбирался. Или в том и крылся феномен Башни, что с ней хотелось делиться любым настроением – плохим и хорошим? Негатив она превращала в позитив, а позитив раскрашивала в радужные цвета…
Поднявшись со своего места, Сержант пересел ко мне, дружески хлопнул по плечу.
– Ништяк, братишка, все перемелется. Это я тебе точно говорю.
Вот так. Безо всяких объяснений и предисловий.
– Время тут какое-то другое, – сказал я. – Иначе течет.
– А его здесь вовсе нет, – уверенно заявил Сержант. – Это там, внизу, оно спешит да кряхтит-задыхается, а здесь время отдыхает и дремлет.
– Стоит на месте?
– Нет, Антох, оно дремлет. Потому как нет здесь ни прошлого, ни будущего. Одно только настоящее. И все оно здесь – на этом самом Пятачке.
– Вечность на ладони, – припомнил я Славкино изречение.
– На ладони? – Сержант задумался и даже поднял перед собой руку, развернул ладонью вверх. – Наверное… Здесь и ладонь – опора, а внизу… Внизу ладоней нет – одни кулаки. Потому и плющат нас там как хотят. Гнобят по-черному…
Он задумчиво посмотрел на меня.
– А знаешь, я бы сюда приводил всех больных и несчастных. Все равно как на прием к врачу. Уверен, многие бы вылечивались. Еще и побыстрее, чем в больницах. Думаешь, нет?
Я пожал плечами.
– Наверное, да. Это же Башня.
