— Где он? — Генка испуганно моргает и молчит. — Я спрашиваю, где он? — Ромка берёт приятеля одной рукой за грудки и приближает его растерянное лицо к своему уху, куда Генка торопливо шепчет: "В Грузии. ЛЭП строит… Ой, а это не твой?!"
Стоящий у первой платформы поезд дёрнулся и начал медленно двигаться, сотрясаясь всеми сочленениями. Ромка быстро обнял Генку за шею и рванул к своему вагону. Уже запрыгнув внутрь, услышал:
— Подожди, подожди! Вот возьми! — И тяжело дышащая фигурка в белом колпаке нагнала вагон и с усилием затолкнула прямо под ноги проводнице довольно увесистую коробку. Коробку с мороженым.
Пломбир в вафельных стаканчиках. Пензенский. Ромкин любимый. Он не видал мороженого полгода. Хватило всей команде, ещё и соседей угостили…
Чем дальше удаляются они от Центральной России и от цивилизации, тем теплее и однообразнее за окном. Леса и перелески сменяются степью, РСФСР — Казахской ССР. Вот и Караганда. "Где, где? В Караганде!" — это всё, что Ромка о ней знал. Да и не только он, наверное. Теперь знает, что здесь всё: и дома, и уже зеленеющие деревья — покрыто тонким слоем угольной пыли. Почти весь день они проводят на вокзале, пока не загружаются в очень грязный поезд, следующий по железной дороге Моинты-Чу. Едут всю ночь и на следующее утро, на четвёртые сутки, как покинули учебку, оказываются на маленькой пыльной станции Сары-Шаган. Так вот ты какая, "Москва-400"! Именно так называлась их команда. На вопрос, куда их везут, капитан ещё в первый день коротко ответил: "Москва-400". После недолгого ожидания на станции за ними в облаке пыли прямо по степи приходит армейский "Урал" с тентовым верхом. Всё в том же облаке пыли они едут ещё несколько часов и наконец выгружаются в унылом месте среди серых, приземистых бараков-казарм. Добро пожаловать в Бетпак-дала! На ракетную точку.
Бетпак-дала переводится с казахского как Северная Голодная Степь. Ну, для кого-то северная, а для них очень даже южная. В середине апреля плюс тридцать. Знойный сухой ветер поднимает и гонит по степи бурунчики пыли и лёгкие, сухие шары верблюжьей колючки. На сколько хватает глаз — грязно-жёлтое однообразие. Белокожий Ромка очень боится обгореть. В детстве, работая на даче, он сгорал за пятнадцать минут, и мама мазала ему спину кефиром. Помогало слабо, и спина долго саднила. Но в Пензе редко бывало плюс тридцать. А здесь — это только начало, и нет ни кефира, ни мамы. Они попали на крупнейший в Союзе, а может быть, и в мире ракетный полигон Сары-Шаган, подчиняющийся напрямую Москве. Отсюда и название "Москва-400". Каждая стоящая на боевом дежурстве воинская часть ПВО раз в два года приезжает сюда воинскими эшелонами совершать боевые пуски. Реальными ракетами по реальным целям. На всём диапазоне высот — от сверхмалых до стратосферы. И оттого, как часть отстреляется, сколько собьёт целей или сколько, не дай бог, пропустит, зависит её оценка. Это всё они узнали, едва разгрузившись. Необходимо было объяснить новичкам, что воющая сирена воздушной тревоги и белые следы ракет в небе не означают начавшуюся войну. Теперь это станет для них повседневной реальностью — постоянные воздушные налёты и их отражения. Территория полигона огромна — десятки тысяч квадратных километров, что только на нём не испытывали. В том числе и атомные взрывы проводили. Помимо ПВО, здесь и "стратеги" испытывают свои игрушки, способные уничтожать страны и континенты. Им предстоит служить на первой площадке — самое сердце полигона. Большая часть — восемьсот человек только личного состава. Это всё рассказывает молодой лейтенант, почти ровесник, по дороге в столовую. Там и здесь попадаются загорелые аборигены, такие же срочники, которые весело скалятся и кричат им: "Вешайтесь, духи!" — принимая за новый призыв. Приглядевшись к погонам, меняют риторику: "За что сослали, сержантики?" Ухмыляются, недобро щурятся. Солнце печёт, знойный пыльный ветер быстро разукрасил потные лица серыми разводами, только зубы блестят. Ромке не по себе. Слово "пустыня" всегда ассоциировалось у него с "…не ходите, дети, в Африку гулять…" и представлялось чем-то таким же далёким и нереальным. Как он сумеет здесь выжить? Они тут всего полчаса, а гимнастёрка уже мокрая и в сапогах хлюпает. И это только середина апреля. Местные, кстати, в ботинках и панамах вместо пилоток. Гимнастёрки у них выгоревшие, почти белые, у каждого фляжка на поясе. И ничего, скалятся. А значит, и он выживет. Всяко лучше, чем дисбат. Вон, Хрущ в Грузии, он в Казахстане, Бильман в Мордовии семерик тянет, а Джина вообще на свете больше нет. Так что полтора года в пустыне — не самый плохой расклад. И он сам оскалился в злой улыбке.
