Вся часть на плацу. Нет только младшего сержанта Романова. Под сотнями глаз он подбегает и встаёт в строй. Командир первого дивизиона, куда структурно входит их батарея, докладывает, что личный состав в сборе.
Командир части полковник Тетерятников перед строем объявляет взыскание начальнику первого дивизиона подполковнику Скабрееву за слабую воспитательную работу с личным составом. После чего учебная тревога объявляется завершённой и подразделения расходятся, громко печатая шаг и отдавая честь пузатому полковнику. Ромке кажется, что все командиры частей обязательно должны быть вальяжными и пузатыми. В отличие от подтянутых и желчных замполитов. Во всяком случае, он других не видел. О предстоящем не хочется думать, вся часть неизвестно сколько ждала его, стоя на плацу под палящим солнцем…
— Значит, бегать ты у нас любишь? — седой подполковник стоит с секундомером в руках. Ромка, одетый по форме, — перед ним. Он впервые имеет честь лицезреть столь высокое начальство так близко и с удивлением отмечает, что подполковник не выглядит невозмутимым и мудрым, как представлялся на расстоянии. Перед ним старый, уставший и какой-то потёртый мужик. Очень злой в моменте и с криво сидящей фуражкой…
— Ну тогда беги, сержант. И беги быстро…
Ромка побежал. Дистанция один километр. Он очень старался. Но ноги неожиданно "встали". Да и сердце выпрыгивало из груди. Ведь он не далее как полчаса назад пробежал семёрочку по самой жаре, и у него не было возможности сделать даже глотка воды. Жара по-прежнему стояла несусветная, но тело перестало потеть, в нём совсем не осталось влаги.
— Что-то слабовато. Будем тренироваться. Побежал…
Он опять бежит этот чёртов круг; Хоть бы дал юды… Но тот сразу запретил ему брать фляжку. Ни хера он никакой не мудрый. Просто обиженный, желчный старик. Вымещает злость на пацане, который вдвое младше и находится в полной его власти. Это совсем не красит подполковника. Да, Ромка сильно облажался, подставил всю батарею и поначалу готов был хоть к расстрелу перед строем. Но по мере этой глупой, мелкой мести с него словно смывается чувство вины, которое было страшнее любого наказания…
— Совсем плохо. Побежал…
Солнце плавится в глазах, которые режет от слепящего света и кристалликов соли на ресницах, когда-то бывших потом. Тело плохо повинуется. Из суставов будто вытекла смазка. Он впадает в некий транс, плохо соображая и механически переставляя непослушные ноги.
— Побежал…
Перед глазами мельтешат мушки. Звон в ушах. Тупое безразличие.
— Побежал…
Он больше не чувствует тела. И ничего не соображает. Но в нём проснулось и живёт какое-то упрямство, которое заставляет тело двигаться. Подсознательно он чувствует, что этот мудак с секундомером ждёт, чтобы он упал или взмолился о пощаде. Так случалось на ринге, когда нахватал и понимаешь, что бой уже не вытащить и лучше упасть, чтобы не нахватать ещё больше. Но зачем-то стоишь и продолжаешь хватать…
— Побежал…
— Побежал…
— Побежал…
Старик сдался… Он не помнит, как доплёлся до казармы…
— Майор, а теперь накажите вашего подчинённого своей властью…
— Младший сержант Романов, объявляю вам десять суток ареста!
— Есть десять суток ареста!
Жаркий каменный мешок. У них в части своя гауптвахта. За спиной громко лязгает дверь. Деревянные нары, обитые металлическим уголком, днём прикручены к стене. Он опускается на бетонный пол. Воды так и не дали.
— Сержант, встань! Лежать и сидеть днём не положено… — сквозь зарешеченное окошко лыбится незнакомый караульный из другого подразделения. Рядовой и, похоже, старослужащий. Наверное, осенью на дембель…
— Принеси воды…
— Больше тебе ничего не принести?
— Пожалуйста…
— Обойдёшься! Бреславский сказал: пить не давать…
Он проваливается в зыбкое марево. Последнее, что помнит, — удаляющиеся шаги…
Воды ему дали только поздно вечером, когда стемнело и сменился караул. Он сидел, привалившись к стене, и тихо бредил. Лязгнула дверь, зашёл новый караульный с подносом, на котором был ужин. Ромка жадно выпил остывший чай из алюминиевой кружки и попросил ещё воды. Рядовой буднично отвёл его к большому чану с кипячёной водой в коридоре. Видимо, новый караул не получал иезуитского распоряжения Бреславского, который, оказывается, являлся по совместительству нештатным начальником гауптвахты. Лучшей кандидатуры было не найти. К баку с водой была прикована кружка на длинной цепочке. Ромка выпил пять или шесть кружек. Караульный смотрел на него круглыми глазами:
— Слышь, сержант, я не нанимался тебя всю ночь ссать выводить…
