Ромка не обратил на его слова никакого внимания, наполнил очередную кружку и вылил себе на голову. Сказать, что он испытывал кайф, — ничего не сказать. Он испытывал счастье, острое и всеобъемлющее. Тело оживало и наполнялось энергией. Прямо в моменте. Это как надувать воздушный шарик. Из сморщенной тряпочки вдруг появляется упругий, лёгкий, весёлый шар… Вернувшись в камеру, он замолотил ужин и растянулся на голых нарах, опущенных на ночь. Сон пришёл мгновенно и, вопреки опасениям караульного, ни разу за ночь не прервался походом в туалет. Вода нашла себе другое применение в организме. Утром по подъёму он вскочил абсолютно бодрый и здоровый, только ноги побаливали. Казалось бредом, что вчера собирался помирать.
Потекли арестантские будни. Днём его водили на работы. Поскольку других арестованных не было, это выглядело смешно. Он долбит кайлом твёрдую как камень землю, а рядом сидит караульный и наблюдает. Зачем нужны эти канавы глубиной почти в человеческий рост, на километры протянувшиеся во все стороны вокруг части, оставалось страшной военной тайной. Кормили хорошо, также, как и весь караул. В свободное время он валялся на тёплом бетонном полу и ни о чём не думал. Мозг отдыхал вместе с телом. В каменном мешке было жарко, но воды вдоволь, и особых неудобств он не испытывал. Пару раз заходил Бреславский, интересовался, какой себя чувствует, и вёл какие-то пространные разговоры о воинском долге и воспитании личного состава. Из этих бесед, где Ромка преимущественно молчал или односложно отвечал "да" и "нет" на дежурные вопросы, запомнилась только фраза майора, что зимой за такой срок на губе он выплюнет лёгкие. Намёк был более чем прозрачен, но поскольку он искренне не собирался больше нарушать дисциплину, то и особого впечатления на него фраза не произвела. Он всё никак не мог понять то, что для майора было очевидным: его залёты не случайность. Не являясь идейным нарушителем армейского порядка, как, например, Хаджаев, он тем не менее был обречён постоянно входить в конфликт с уставом в силу своего характера. Ему необходимо было внутреннее осознание необходимости и целесообразности того, что нужно делать или, наоборот, не делать. Устав такой вольности не предусматривал. Устав ломал.
Бреславский, который и сам был не дурак ломать через колено, в данном случае столкнулся с непростой ситуацией. В его скрытом, но ожесточённом противостоянии с замполитом именно сержанты и младшие офицеры батареи являлись разменной картой. Именно младший командный состав, которым комбат руководил непосредственно, являлся лакмусовой бумажкой оценки его работы. И залёты младших командиров были его залётами. Замполит тут как тут преподносил подобные факты как следствие недостаточной воспитательной работы командира и выносил данные вопросы уже на партийное собрание, где в силу данной ему власти драл комбата как Сидорову козу, в пыль растирая его потуги отличиться и зарабатывая собственные очки. Вот, дескать, не справляется командование батареи с поддержанием должной дисциплины, и приходится политическому руководству вмешиваться в ситуацию. А для того мы и существуем — политработники, — чтобы проводить линию партии в любых условиях. В данном случае неблагоприятных…
