— Запомните, вам устав даёт все полномочия. У вас имеется весь набор взысканий и поощрений, чтобы дошло до самого твердолобого, что с уставом лучше не спорить. Но это не значит, что нужно сразу размахивать наказаниями как дубиной. Воспитание исполнительности — это кропотливая работа, которая начинается с утреннего подъёма и никогда не заканчивается. Когда вы проверяете внешний вид подчинённого, как заправлена его кровать, порядок в тумбочке, как он равняется в строю и заходит в столовую — всё это ведёт к укреплению воинской дисциплины. Грязный подворотничок — что это, по-твоему, Мамалыга?
На простом и улыбчивом Колином лице появилось несвойственное ему выражение задумчивости и недоумения.
— Ну, это значит, э-э-э… что это, как её, гигиену не справляет…
На лицах, обременённых высшим образованием, появились улыбки. Романов и Васильев заржали в голос. Трое оставшихся сержантов и сам Мамалыга удивлённо на них уставились. Бреславский, спрятав улыбку в обильных усах, перевёл взгляд на Федю Васильева, который смеялся больше всех:
— Ну а ты, Васильев, как считаешь, что означает грязный или неподшитый подворотничок?
— Нарушение дисциплины.
— Правильно. Нарушение дисциплины. Мелкое нарушение, но если оставить его без внимания, пропустить, не отреагировать должным образом, завтра оно приведёт к более крупному, а потом и к злостному нарушению. Всё начинается с мелочей. Именно сержант должен первым замечать любое, даже самое незначительное разгильдяйство и пресекать его на корню. И если вы будете последовательны и пресечёте любые попытки самовольства в самом зародыше, вам не придётся потом тушить пожар неподчинения. А невыполнение приказа командира — самое страшное преступление в армии и в военное время карается расстрелом. Теперь что касается первого вопроса. Стучать — это у вас в подворотне в Одессе, Мамалыга, а в армии — доложить по команде. Это прописано в уставе, а устав писался кровью. Кто-то хочет поспорить с уставом? — майор снова оглядел присутствующих. Они старались не встречаться с ним взглядом. — Запомните, вам с ними детей не крестить…
Эта простенькая фраза неожиданно проникла Ромке прямо в мозг, да так там и застряла. Он не впервой задумался, что, может, и не там — за дверью, где раздавался топот множества ног по натёртому мастикой полу, — его место? А может, пришло время по жизни определяться — он отдаёт приказы или исполняет? И вообще, чего он ждёт от этой самой жизни? Ну, сейчас понятно — дембеля. Но дембель неизбежен, как мировая революция. А потом что? Вернётся в университет, это тоже понятно, а после университета что? Он вспомнил, как в последний год в школе у них с Женькой появилась привычка гулять перед сном, уже совсем поздно — часов в одиннадцать вечера. Они ходили до речки и обратно, чтобы прочистить мозги, которые забивались от зубрёжки. Дорога пролегала через центральную площадь города, где доминировало здание обкома партии, центр власти всей области. И там, в тёмном монументальном здании, всегда горели три окна на четвёртом этаже. Женька как-то сказал, что это окна кабинета первого секретаря обкома, хозяина области, и что он работает и по ночам, а когда спит — непонятно. Откуда он это взял, неизвестно, но Ромку тогда кольнула мысль, что он тоже готов работать дни и ночи напролёт ради такой высокой цели — руководить целой областью. В чём заключается работа первого секретаря, каково это — вести за собой два миллиона человек — всего этого он не представлял. Но грандиозность задачи его покорила. А ещё он тогда мечтал устроить революцию и смести престарелое Политбюро, чтобы вернуть партию и страну к ленинским идеалам. Всё это каким-то непостижимым образом смешалось в юной голове и произвело на свет неотчётливую, романтическую мечту посвятить жизнь строительству истинного социализма, а не той неловкой пародии, которую они могли наблюдать вокруг. Но во всём этом присутствовал важный момент — себя он видел непременно во главе этого движения к светлому будущему человечества. Женька был единственным, с кем он делился такими настроениями, но тоже не вдаваясь в подробности, чтобы не шокировать друга окончательно. Впрочем, Женька не смеялся и почему-то даже верил, что Ромке всё удастся. А если не всё, то многое. Сам он ставил себе цели скромнее, но и в них не был так уверен, как Ромка — в своих фантастических.
