Время, прошедшее с тех пор, расставило всё по местам. Год, проведённый в Москве, и вот уже почти год в армии показали со всей отчётливостью, сколь наивен и далёк от жизни он тогда был. Но! Время отнюдь не убило в нём мечту о первенстве. Это даже не была мечта, а скорее некое внутреннее стремление. Неясно сформулированное, неотчётливое, но упрямо свербящее и не дающее забить на всё и плыть по течению. Он боролся с обстоятельствами, с окружающей действительностью, а больше всего с самим собой не ради каких-то конкретных благ и мелкотравчатых задач типа заработать много денег, а потому, что не мог противостоять зудящему и не дающему покоя чувству собственного предназначения. Оно рисовалось в некоем ореоле таинственности и мистической предначертанности, дающей силы продолжать борьбу, но скорее являлось характерной для этого возраста игрой гормонов и неуёмного либидо, которое таким причудливым образом сублимировало банальное желание занять ранг доминантного самца. Впрочем, сколь много исторических свершений — походы и завоевания, опустошительные набеги и возведённые храмы — обязаны этому чувству, густо замешанному на феромонах.
Возвращаясь с небес истории на сухую, потрескавшуюся от зноя землю действительности, Ромка ощутил, что случайная фраза майора попала в десятку. Неясное томление духа молодого сержанта сформулировалось в очень простую мысль. Он должен время, отведённое судьбой на армию, не просто перетерпеть, но использовать для наработки опыта управления. Опыт, в свою очередь, необходим для будущей партийной карьеры. Вот так. Ни больше ни меньше! Для чего нужна была партийная карьера, оставалось за скобками. Не стоит слишком многого требовать от девятнадцатилетнего парня, он и так проходил жизненные университеты ускоренным курсом.
— Вам с ними детей не крестить, — повторил майор, словно вбивая эту простую, но одновременно чрезвычайно вероломную мысль в неискушённые по большей части сержантские головы. — А кто попытается на двух стульях усидеть, я вставлю такой пистон, что забудет, как жопой ёрзать вообще. Вопросы есть?
Вопросов не было. На этом занятие закончилось, и они потянулись к выходу.
Они были очень разными — восемь командиров отделений. Разным был и их стиль взаимодействия с подчинёнными.
Самым авторитетным командиром стал Вартан Арутюнян. Со стороны было не очень понятно, как спокойный и улыбчивый армянин, невысокий, но крепкий, без видимых усилий добивается порядка в своём не самом простом по составу отделении. Он отдавал распоряжения негромким и каким-то домашним голосом, заглядывая в глаза каждому подчинённому. И в этом взгляде были неподдельное радушие и расположенность ко всем без исключения. Он не заигрывал и не командовал, он будто мягко предлагал вместе решить ту или иную задачу. Он не противопоставлял себя подчинённым, хотя мог быть строгим. Но и строгость эта являлась какой-то человечной. Казалось, что он не злится на подчинённого, но расстраивается из-за него. "Как же так, почему ты нас всех так подвёл?" — выражали его взгляд и голос в такой момент. На него невозможно было обижаться и тем более злиться. Даже строптивые и болезненно гордые кавказцы не чувствовали ни малейшей попытки насилия с его стороны, а потому как-то внутренне соглашались — ну да, это надо сделать. Тот же Хаджаев, по счастью, а может, благодаря прозорливой дальновидности Бреславского попавший именно в отделение Арутюняна, соглашался выполнять только просьбы-приказы Вартана. Нет, формально он, конечно, отвечал "Есть!" и офицерам, но по факту за этим "Есть!" ровным счётом ничего не следовало. Нечеловечески сильный Магомед словно признал за Арутюняном право старшинства, которое измеряется не столько годами и силой, сколько мудростью. А слушаться старейшин на Кавказе не только не западло, но и считается доблестью. Вартан не делил людей на сильных и слабых, по национальности или выгоде, которую можно извлечь из общения с тем или другим, и сослуживцы это чувствовали. Когда он разговаривал с человеком, заглядывая ему в глаза, и в его собственных глазах светился огонёк добродушия и искренней приязни, столь дефицитной по жизни, а в армии особенно, собеседник невольно приподнимал забрало воображаемого шлема и пускал этот взгляд внутрь, вместе с ним принимая хозяина. Надо сказать, что солдат-срочник всегда одет в психологическую броню постоянной готовности к неприятностям извне. И броня эта покрыта острыми шипами потенциальной ответной агрессии. Так вот, у некрасивого, с щетиной до глаз и кустистыми чёрными бровями армянина не было лат и он не собирался ни от кого прятаться, принимая этот мир открыто и с любовью. И это делало его внутренне красивым и очень сильным, потому что требуется истинное мужество не отгораживаться от агрессивного излучения внешних сил. Поэтому подчиняться Арутюняну было легко, естественно и не оскорбительно. Ведь он сам платил куда большую, хоть и невидимую цену за свою открытость.
